— А сколько платят? — спросил он наконец.
— Дело в том, — сказал Жак, — что у нас огромные расходы. Чтобы организовать издание такого уровня, мы вынуждены просить наших соавторов оказать нам финансовую поддержку.
— А-а…
Луи-Филипп де Цикада, запустив руку по плечо в амбразуру халата, через рубашку почесал правую сторону груди. Он задумчиво рассматривал Жака.
— Как ты думаешь, сколько мне лет? — спросил он.
— Вы еще молоды, мсье де Цикада.
— Еще бы! Сорок семь лет! А ты уже списываешь меня в маразматики? Ты считаешь, что я — старый хрыч, сыч, сморчок, стручок? Развалина, вешалка, галоша? Дряхлый, трухлявый, прогнивший, протухший, обветшалый, обрюзгший, немощный, дефектный, придурковатый хрен, короче, полный мудила? Чтобы я, Луи-Филипп де Цикада, платил за то, чтобы увидеть себя напечатанным в соседстве с непризнанными знаменитостями! Ты, Жак Сердоболь, только посмотри на меня как следует! Надо обладать определенной дерзостью, которой я, впрочем, восторгаюсь, чтобы осмелиться предложить мне подобную сделку.
— Извините меня, мсье де Цикада. Поверьте, что…
— Бесполезно извиняться, м.ч., бесполезно.
Он величественно встал. Переместился к окну. Замер перед облаками и крышами.
— Насколько мне известно, — сказал Жак, — вас никогда не включали в антологию.
— Я — непризнан! — с горечью воскликнул де Цикада. — Непризнан!
Теперь он чесал уже спину.
— Но подумайте, мсье де Цикада, наша антология будет все же отличаться от этих пригородных газет, в которых…
— Знаю, знаю, — оборвал его де Цикада.
Он повернулся. Его лицо изменилось. Теперь оно стало странным. Он сел. Чуть склонился вперед, сложив руки на коленях. Он выглядел как перегонный аппарат[71].
— Знаю, — повторил он.
Он поднял руку, так как ему показалось, будто Жак собирается что-то сказать.
— Заткнись.
Добавил он.
— Сиди. Не двигайся. Плохо дело. Я сейчас сделаю себе укол. Начинается приступ. Твои небылицы меня доконали. Эмоции всегда вызывают у меня приступ.
— Извините меня.
— Заткнись, черт возьми!
Де Цикада встал, дотащился до так называемой кухни. Поставил ковш с водой на огонь, принялся что-то искать.
— Я могу вам помочь?
— Заткнись, черт тебя подери!
Из-за его неловких движений вот-вот по комнате разлетятся ампулы, иголки, брызги лекарств, но нет, нет, шприц ловко наполняется фармацевтической жидкостью, затем проносится иголкой вверх до кроватной тумбочки. Уверенным движением де Цикада развязывает шнурок на своих пижамных штанах, которые ниспадают к его ногам. Он растягивается на кровати, задирает свой халат, берет из коробки клочок ваты, откупоривает бутылку эфира, протирает маленький участок эпидермы, откладывает клочок ваты на тумбочку, берет шприц, вкалывает иглу в плоть, вводит туда субстанцию, вытаскивает иглу, кладет шприц на тумбочку, оправляет свой халат, закрывает глаза.
Анатомия пациента и движения санитара смутили Жака, да еще этот запах эфира. Он уже собирался улизнуть, но де Цикада удержал его жестом. Жак вернулся к окну и сел в кресло возле стола, на котором лежало несколько книг по геральдике — вот отчего у простолюдина запросто крышу снесет. Но Жак не утомлял себя тщетными сожалениями, поскольку по собственному усмотрению устанавливал свое благородное происхождение. Какой у него был герб? Его фамилия, как и его имя, требовали, чтобы на гербе были изображены раковины, но с тем же успехом он мог бы корировать-де золотом свой горностаевый крест, как Каэры[72], или маркировать-де красным три морды серебряных борзых, как Тьерри[73]. Он любовался этими красивыми гербами, каждый из которых принадлежал ему, и находил на случайно раскрытых страницах разнообразные генеалогические сведения. Размышляя о радостях геральдирования, он отметил среди тщеславных обладателей частицы «де» порцию очередных жертв для Белепина. Он ему об этом расскажет.
Целый час де Цикада не шевелился лежа плашмя и, быть может, спал. Но наконец наступил тот момент, когда он принял сидячее положение и утер лицо ладонью.
— Интересно, да?
[71] Возможно, аллюзия на сравнение дыхательного аппарата с перегонным кубом в «Трактате о Человеке» (1664) Декарта или в стихотворении Бодлера «Пляска смерти /Парижские картины»: «О перегонный куб, наполненный тоскою! О кладезь глупости, соблазнов и скорбей! Твои бока торчат решеткою кривою» (пер. В. Микушевич).
[72] От брет. caer (красивый).
[73] Непонятно, от кого именно Кено образовывает несуществующую династию: от сына Кловиса, Тьерри I (?—534), короля Аустразии, от Тьерри II (587–613), короля Аустразии и Бургундии, от Тьерри III (652–691), короля Нестрии и Бургундии, или же от Тьери IV (713–737), короля франков.