Победили оппоненты Г.В. Чичерина и М.М. Литвинова. Дискуссия показала незыблемость стратегического выбора советского руководства — его ставку на Германию. Ставку двоякого рода. И на германский пролетариат, который по окончании Первой мировой войны рассматривался в качестве едва ли не основного носителя радикальной тенденции в международном рабочем движении. (За год до описываемой дискуссии в советских верхах по установке из Москвы Коммунистическая партия Германии попыталась осуществить захват власти через вооруженное восстание{578}.[49]) И ставку на Германию, как страну, пострадавшую в итоге мировой войны и, соответственно, готовую рано или поздно выступить против государств-победителей.
Одновременно дискуссия показала наличие непреходящего стремления советского руководства возвратить утраченные территории царской России, что, в конце концов, удалось с помощью советско-германского пакта о ненападении 1939 г., когда нацистская Германия признала сферой советских интересов прилегающие к Советскому Союзу с запада приграничные страны. И на что упорно отказывалась идти англо-французская сторона на переговорах в Москве весной-летом 1939 г. об организации сопротивления наступлению нацистской Германии.
Возвращаясь к вопросу об истоках советско-германского сотрудничества, следует отметить, что прежде всего обе страны. Советский Союз и Германию, объединило их общее ущербное международное положение после Первой мировой войны, разделившей Европу на страны-победители и страны-побежденные. Ленин, отмечая тяжесть обязательств Германии по Версальскому договору, предвидел, что в создавшихся условиях она «толкается на союз с Россией»{579}. Сталин пошел дальше, подчеркивая геополитическую составляющую их взаимного тяготения. Летом 1940 г. (кстати, после капитуляции Франции), принимая английского посла С. Криппса, он заявил, что стремление «изменить старое равновесие сил в Европе, которое действовало против СССР… послужило базой для сближения СССР с Германией»{580}. В меморандуме об этой беседе, врученном по указанию Сталина германскому послу в Москве Ф. Шуленбургу, говорилось, что Советский Союз «предпримет все меры для того чтобы предотвратить восстановление прежнего баланса сил в Европе»{581}. Чем не аргумент за концепцию происхождения Второй мировой войны как продолжения первой, которой придерживаются некоторые зарубежные историки?!
С установлением нацистского режима в Германии ее единение с Советским Союзом в неприятии западных либерально-демократических ценностей могло лишь усилиться — по неписанному закону общности идеократических государств, жестко пресекающих любые проявления инакомыслия.
Провозглашенный Гитлером поход против большевизма (не без расчета на нейтрализацию западных стран) привел к быстрому ухудшению двусторонних отношений. Сталин, однако, не терял надежды на то, что рано или поздно ему удастся найти общий язык с Гитлером. Согласие последнего в мае 1933 г., после почти двухлетних проволочек, на продление Берлинского договора 1926 г. Москва вполне могла оценить как некий позитивный сигнал. Правительственная газета «Известия» в передовой статье, приветствуя продление Берлинского договора, в завершение писала: «Дружественные отношения вызывают дружественный ответ, враждебные действия вызывают соответствующий отпор»{582}.
На очередном партийном съезде в январе 1934 г. Сталин в откровенной форме призвал Гитлера вернуться к прежним партнерским советско-германским отношениям.
Говоря о причинах «перелома» в отношениях с Францией (и с Польшей), он связал это с «некоторыми (всего лишь! — В. Н.) изменениями в политике Германии, отражающими рост реваншистских и империалистических настроений в Германии»{583}. Что, как следовало из его дальнейших рассуждений, не имело решающего значения. На готовность урегулировать отношения с Германией, не ожидая от последней принципиального пересмотра ее политики, указывали слова Сталина о том, что «дело здесь не в фашизме, хотя бы потому, что фашизм, например, в Италии, не помешал СССР установить наилучшие отношения с этой страной… Нет, не в этом дело. Дело в изменении политики Германии»{584}. С советской стороны, давал он знать на съезде, нет препятствий к восстановлению прежних, доверительных отношений — возврату к практике, «получившей отражение в известных договорах СССР с Германией»{585}. К временам, когда с высокой трибуны говорилось о наших «наиболее дружественных отношениях с Германией» (М.М. Литвинов){586}.
Отбросил Сталин как несостоятельные объяснения ухудшения советско-германских отношений изменением критического подхода Советского Союза к Версальскому миру и сближением с Францией. Последовал вывод: «Мы ориентировались в прошлом и ориентируемся в настоящем на СССР и только на СССР. (Бурные аплодисменты.) И если интересы СССР требуют сближения с теми или иными странами, не заинтересованными в нарушении мира, мы идем на это дело без колебаний»{587}.
Почти то же самое Сталин скажет спустя пять лет на XVIII партийном съезде в марте 1939 г., излагая принципы внешней политики Советского Союза: «Мы стоим за мир и укрепление деловых связей со всеми странами… поскольку они не попытаются нарушить интересы нашей страны.., не попытаются нарушить прямо или косвенно интересы целости и неприкосновенности границ Советского государства»{588}. Эти слова были расценены как приглашение нацистской Германии, уже приступившей к завоеваниям в Европе, к переговорам на предмет урегулирования двусторонних отношений. Тем более что им предшествовало заявление Сталина о том, что для советско-германского конфликта нет «видимых на то оснований»{589}.
В пропагандистской войне против Запада советская сторона была не прочь козырнуть номинально сохранявшими свою силу бессрочными Рапалльским и Берлинским договорами с Германией{590}.[50] Не ограничиваясь на переговорах с И. Риббентропом в Москве в сентябре 1939 г. заявлением о том, что «основным элементом советской внешней политики всегда было убеждение в возможности сотрудничества между Германией и Советским Союзом»{591},[51] Сталин подчеркнул: «Советское правительство в своей исторической концепции никогда не исключало возможности добрых отношений с Германией»{592}.
Западноевропейские лидеры, еще за несколько лет до заключения советско-германского пакта, считались с возможностью сближения СССР с Германией, несмотря на острое идейно-политическое противостояние между ними.
Вот один из многих примеров.
В марте 1935 г. Сталин получил очередное разведывательное сообщение, которым придавал первостепенное значение. Сообщение было основано на документах МИД Франции, составленных в связи с миссией в Париж министра иностранных дел Англии А. Идена. На нем пометы: «Важно (правдоподобно)» и «Мой архив»{593}.
Приведем ту часть агентурного сообщения, которую подчеркиванием выделил из всего документа Сталин:
«По мнению министра иностранных дел Франции П. Лаваля, совершенно ошибочно рассматривать СССР и гитлеровскую Германию, как держащих друг друга в страхе, разрешая таким образом западным державам мирно извлекать пользу из этой враждебности. Германо-советская враждебность вовсе не является неизменным фактором международной политики, на котором можно было бы базировать политику на длительный срок. Похоже даже на то, что в этой враждебности есть известный расчет, и что Германия пытается вовлечь Францию в торг, при котором СССР был бы предоставлен Германии. Добившись от Франции свободных рук в отношении СССР. Германия смогла бы очень хорошо сговориться с СССР к невыгоде Франции»{594}.
Как можно судить из сталинского «правдоподобно», это мнение Лаваля, опасавшегося советско-германского сближения в обозримом будущем, нисколько не удивило Сталина — человека, не видевшего в нацизме препятствия для возврата СССР и Германии к сотрудничеству времен Рапалльского и Берлинского договоров. С возрастанием напряженности в Европе подобного рода опасения (как у П. Лаваля) на Западе лишь умножились.
Показательно, что советская сторона в этой «игре» на нервах не гасила, а скорее поддерживала спекуляции на тему неопределенности своего будущего выбора. Классическим примером представляется в этом плане перепечатка статьи из английской прессы, появившаяся в «Правде» в самом конце января 1939 г. «Чрезвычайно неблагоразумно предполагать», говорилось в заключение этой статьи, «что существующие разногласия между Москвой и Берлином обязательно останутся неизменным фактором международной политики» (подробнее об этой перепечатке уже говорилось в главе 3).
У Буллит, посол США в Советском Союзе в 1933–1936 гг., продолживший дипломатическую карьеру посла во Франции, склонялся к тому, что подобного рода публикации верно отражают советские намерения войти в соглашение с Германией. 22 августа 1939 г., в день, когда было объявлено о предстоящей поездке И. Риббентропа в Москву для подписания советско-германского пакта о ненападении, Буллит писал государственному секретарю США К. Хэллу в Вашингтон о том, что начиная с января 1939 г. по меньшей мере шесть раз он предупреждал премьер-министра Франции Э. Даладье о ведущихся между Германией и СССР «самых серьезных переговорах»{595}.
Завязавшиеся в марте-апреле 1939 г. переговоры СССР с Англией и Францией, по инициативе последних, о совместном противодействии агрессии в Европе сопровождались подозрениями обеих сторон, и советской, и западной, что другая сторона на переговорах может пойти на сделку с Германией. Так, в начале мая 1939 г. У. Буллит писал из Парижа К. Хэллу об опасении руководства министерства иностранных дел Франции, что «русские могут снова попытаться, как они уже пытались сделать это, прийти к соглашению с Гитлером»{596}.
Сталинское руководство крепко уверовало в решающую роль в европейской и даже мировой политике советско-германского согласия. В послевоенный период, в условиях Холодной войны, сталинское руководство, видимо, не прочь было попытаться вновь разыграть германскую карту в геополитической игре на континенте, противопоставляя Германию странам Запада. При создании Германской Демократической Республики в октябре 1949 г. Сталин вспомнил о довоенных советских намерениях в отношении Германии, назвав образование ГДР «поворотным пунктом в истории Европы»{597}. Повторив еще более завышенную, но оправдавшую себя оценку, которую дал В.М. Молотов советско-германскому пакту 1939 г. при его ратификации — как «поворотному пункту в истории Европы, да и не только Европы»{598}. Да, с 23 августа 1939 г. — за один день! — миру предстояло стать другим: начавшаяся вскоре война в Европе распространилась далеко за ее пределы с длительными устойчивыми последствиями.
Проведение прогерманской политики стало возможным благодаря тому, что мировоззренчески сталинское руководство представляло из себя монолитную группу коммунистов- единомышленников, члены которой к тому же оказались связанными круговой порукой в результате Большого террора 1937–38 годов. Хорошо известно, что решение подписать пакт о ненападении с Гитлером принималось Сталиным при активной поддержке В.М. Молотова, чья подпись значится под пактом. И нет абсолютно никаких данных, которые свидетельствовали бы о том, что кто-либо из сталинского окружения был против. Не считая, конечно, М.М. Литвинова, которого никак нельзя причислить к ближайшему сталинскому кругу.
В фонде секретариата В.М. Молотова, хранящегося в Архиве внешней политики Российской Федерации{599}, на подлинниках записей его бесед с германским послом Ф. Шуленбургом значатся лица, которым рассылались копии этих документов. Помимо Сталина, их получали члены Политбюро ЦК К.Е. Ворошилов, А.И. Микоян, Л.М. Каганович, оказавшиеся, в известной мере, причастными к советско-германской сделке в силу занимаемых ими должностей наркомов обороны (Ворошилов), внешней торговли (Микоян), оборонной промышленности (Каганович).
Однако, судя по материалам бывшего партийного архива ЦК КПСС, ныне Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ), значительную роль в делах, связанных с советско-германским пактом, сыграл А.А. Жданов, в то время один из самых близких к Сталину лиц в советском руководстве. В марте 1939 г., после XVIII съезда ВКП(б), Жданов становится полноправным членом Политбюро ЦК, уже будучи членом Оргбюро ЦК и секретарем ЦК и одновременно руководя ленинградской областной и городской партийными организациями. Тогда же он возглавил знаменитый Агитпроп ЦК — Управление по пропаганде и агитации, реорганизованное по решению съезда с целью «иметь мощный аппарат пропаганды и агитации, .. сосредотачивающий всю работу по печатной и устной пропаганде и агитации»{600}. А в последующие два года (1940–1941) осуществлял над ним «общее наблюдение и руководство». Выступая на съезде с докладом об изменениях в партийном уставе, Жданов заявил, что Агитпроп будет одним из двух, наряду с Управлением кадров, основных отделов ЦК ВКП(б){601}. Другие его официальные посты: член Президиума Верховного Совета СССР и председатель Комиссии по иностранным дела Совета Союза Верховного Совета СССР.
Внушительный должностной список, отражавший восхождение вверх по партийной номенклатурной лестнице.
Обращают на себя внимание два обстоятельства. Во- первых, стремление сталинского руководства к дальнейшей концентрации партийной пропаганды (она же пропаганда и государственная) в одном месте, в руках ЦК и под контролем Политбюро, что, нетрудно предположить, явилось прямым следствием выдвижения на первый план задач внешнеполитических. Во-вторых, показательно, что для идейно-политического обоснования провозглашенной XVIII партсъездом фактически уже свершившейся смены международных ориентиров Советского Союза понадобились услуги деятеля из ближайшего сталинского окружения, все более претендовавшего на роль второго, после Сталина, партийного идеолога. Положение, которое занял после съезда Жданов — как глава Агитпропа ЦК и глава внешнеполитической комиссии Верховного Совета СССР, дает основание, подкрепляемое документами, в том числе архивными, назвать его третьим, после Сталина и Молотова, основным действующим лицом с советской стороны, более других вовлеченным в сделку с заключением советско-германского пакта. И, следовательно, одним из тех советских лидеров, по чьим словам и делам мы можем судить о целях предвоенной советской политики.
В архивном фонде А.А. Жданова (насчитывающем свыше тысячи дел) имеется целый ряд документов, позволяющих существенно дополнить и расширить наше понимание геополитических мотивов сталинского руководства при заключении пакта с нацистской Германией.
Один из этих документов — стенограмма выступления А.А. Жданова на ленинградской партийной конференции 3 марта 1939 г.{602}, состоявшегося ровно за неделю до доклада Сталина на XVIII партийном съезде. В речи, не предназначавшейся для публикации, а потому достаточно откровенной: «здесь партийная конференция, стесняться нечего», предвосхищена сталинская критика политики Запада, которая получила огласку на съезде. Это, с одной стороны, указывает на факт единодушия в советском руководстве относительно предвоенной международной стратегии Советского Союза, с другой — помогает увидеть подоплеку этой стратегии, ее не всегда и не слишком афишируемые публично конечные цели.
В выступлении, посвященном в основном международным вопросам, свое заявление «постоянно не забывать о существовании капиталистического окружения», оратор дополнил призывом «готовиться к тому, чтобы капиталистическое окружение, товарищи, когда-либо заменить социалистическим окружением» (к чему Сталин, напомним, призвал еще в 1927 г.). Реакция партийной аудитории выразилась в «бурных аплодисментах, переходящих в овацию». Видимо, высокопоставленной аудитории «когда-либо» показалось не слишком отдаленным будущим.
Естественно, А.А. Жданов говорил об угрозе войны, созданной наступлением фашизма, но смотрел в будущее с уверенностью. По его словам, экономически Советский Союз зависел от капиталистических стран «значительно меньше», чем эти страны от него — «так складывается положение в мировом балансе». В подтверждение сослался на то, что представители иностранных государств спешат занять очередь к наркому внешней торговли А.И. Микояну: «Кто последний? Я за вами!» В другом месте выступления он так прокомментировал сообщение в прессе о посещении (впервые!) накануне английским премьер-министром Н. Чемберленом советского посольства в Лондоне: «Чего он приперся? Потому что он боится… опоздать [встать в очередь к Микояну]. Это есть, товарищи, свидетельство растущей нашей силы… Мы являемся державой самой сильной, самой независимой…».
Отталкиваясь от столь радужной картины, А.А. Жданов продолжил: «Это значит, что мировая обстановка складывается так, что фашизм, этот зверь, это выражение мировой реакции, империалистической буржуазии, агрессивной буржуазии, который является капиталистическим хищником, вооруженным до зубов, питается слабыми, беззащитными государствами; вы, наверное, заметили, что сейчас эта ось направлена главным образом против Англии и Франции». Хотя Англии, говорил Жданов, «очень хотелось бы уравновесить положение таким образом, чтобы Гитлер развязал войну с Советским Союзом. Но Гитлер понимает по-своему и считает, что должен развязать войну там, где слабее. И, так как видит, что слабее на Западе, он туда и прет, вместе с Муссолини». Слушатели-партийцы аплодировали, смеялись.
[49] По времени это совпало с нажимом на Веймарскую республику справа, с «пивным путчем» Гитлера — Людендорфа.
[50] Статья была написана по указанию Сталина заместителем народного комиссара иностранных дел СССР в 1937–1940 гг. В.П. Потемкиным, прикрывшимся псевдонимом.
[51] Цитируется по немецкой записи переговоров Сталина и Молотова с Риббентропом, завершившихся подписанием Договора о дружбе и границе между СССР и Германией от 28 сентября 1939 г. и двух секретных дополнительных протоколов.