О видении из Лондона складывающейся в Европе ситуации сообщал американский посол Джозеф Кеннеди. Его длинная телеграмма, целиком посвященная намеченному подписанию советско-германского договора о ненападении, основывалась на беседах посла с министром иностранных дел Э. Галифаксом и главным дипломатическим советником английского министерства иностранных дел Р. Ванситтартом{504}.
Э. Галифакс поделился информацией, поступившей от посла Великобритании в СССР У Сидса. В нем приводился ответ В.М. Молотова на вопрос посла, будет ли советско-германский договор включать обычный для договоров о ненападении с советским участием пункт о его неприменимости в случае неспровоцированной агрессии. Ответ, высказанный в явном замешательстве, гласил: «Посмотрим, что будет потом»{505}.
По оценке Э. Галифакса, «русский ответ едва ли мог быть более неудовлетворительным». Р. Ванситтарт же полагал, что заключаемый между Германией и Советским Союзом договор предусматривает «четвертый раздел» Польши{506}. Заявление Э. Галифакса о решимости англичан защитить Польшу американский посол прокомментировал следующим образом: «Однако у меня сложилось твердое убеждение, что они не хотят быть большими поляками, чем сами поляки, и что они молятся, чтобы поляки как можно скорее нашли какой-либо способ урегулировать свои споры с немцами»{507}.
Ранним утром 24 августа, когда И. Риббентроп отсыпался в германском посольстве после ночных переговоров в Кремле, завершившихся подписанием советско-германского пакта, этажом ниже «Джонни» сообщал Ч. Болену условия пакта и секретного дополнительного протокола, — удивительно, вспоминал американский дипломат, что передача столь секретной информации происходила не где-нибудь, а в самом германском посольстве{508}.
В полдень того же дня в Вашингтон была отправлена зашифрованная телеграмма Л. Штейнгардта с результатами советско-германской договоренности. Ее содержанием было полученное послом «строго конфиденциальное сообщение» о достижении между Германией и СССР полного взаимопонимания относительно территориальных изменений в Восточной Европе. Конкретно — относительно Эстонии, Латвии, восточной части Польши, Бессарабии, признанных сферой советских интересов. В телеграмме оговаривалось, что в секретном протоколе «Финляндия, по-видимому, не упоминается». Ошибка, одна из немногих, допущенная американским «источником информации в нацистском посольстве» в Москве.
В телеграмме Л. Штейнгардта подчеркивалась роль Сталина в заключении советско-германского пакта: «Как мне сообщили, переговоры вел сам Сталин, который не скрыл от Риббентропа, что он давний сторонник советско-германского сближения. После заключения договора Сталин произнес тост “за Гитлера и за возрождение традиционной германо-русской дружбы”»{509}.
Еще в одной телеграмме (от 24 августа) Л. Штейнгардт касался обстоятельств поездки в советскую столицу И. Риббентропа. «По существу, — говорилось в телеграмме, — далеко идущее соглашение по политическим вопросам было достигнуто между правительствами Германии и Советского Союза до решения послать Риббентропа в Москву и пребывание здесь Риббентропа носило прежде всего характер театрального жеста, рассчитанного на то чтобы произвести впечатление на мировое общественное мнение, в частности на английское и французское»{510}. Действительно, поездка министра иностранных дел Германии в Москву могла состояться только потому, что обе стороны еще до этого выказали полную готовность договориться.
31 августа, непосредственно перед нападением Германии на Польшу, поверенный в делах США в Германии А. Керк передал в Госдепартамент, что секретарь советского полпредства в Берлине назвал слухи о советско-германском соглашении о совместных действиях против Польши «злобным измышлением». Керк, однако, полагал, что в полпредстве вряд ли располагали полной информацией о советско-германской договоренности{511}.
Ратификация советско-германского договора о ненападении Верховным советом СССР, состоявшаяся 31 августа, была прокомментирована Л. Штейнгардтом в телеграмме К. Хэллу от того же числа. Посол обращал внимание государственного секретаря на выступление В.М. Молотова, «построившего свои рассуждения о договоре на речи Сталина на XVIII съезде ВКП(б), опустив ту часть речи, где заявлялось, что Советский Союз поддержит страны, ставшие жертвами агрессии»{512}. Другими словами, как не раз высказывался на эту тему Молотов, именно своей речью на партийном съезде Сталин проложил путь к достижению советско-германской договоренности.
Текст выступления В.М. Молотова на сессии Верховного совета СССР стал предметом анализа в меморандуме помощника главы Европейского отдела Госдепартамента США Л. Гендерсона (к тому времени отозванного из Москвы). В меморандуме внимание фиксировалось на следующих пунктах выступлении: 1) отсутствие упоминания о «мировой революции», в связи с чем автор задавался вопросом, не означает ли это, что Сталин отбросил саму идею мировой революции; 2) отсутствие твердого обязательства не вмешиваться в общеевропейский конфликт; 3) подчеркивание международного значения советско-германского договора могло означать, что это больше, чем просто договор о ненападении; 4) вина за возникновение войны в Европе скорее возлагается на Великобританию и Францию, чем на Германию; 5) отсутствие ссылки на положение о помощи жертвам агрессии, содержащееся в выступлении Сталина на XVIII съезде ВКП(б){513}.
Нападение Германии на Польшу 1 сентября сконцентрировало внимание американских дипломатических представительств в европейских столицах на позиции Советского Союза, только что подписавшего советско-германский договор о ненападении. Посол в Москве Л. Штейнгардт в депеше, направленной в Госдепартамент в этот же день, с одной стороны, подвергал сомнению достоверность слухов о тайном военном соглашении между Германией и СССР, направленном против Польши, а с другой — писал: «Однако соглашение (советско-германский пакт о ненападении. — В.Н.), как представляется, не исключает вознаграждения Советского Союза, пожелай он этого, посредством военной оккупации»{514}.
Посол США во Франции У. Буллит, до этого американский посол в СССР (1934–1936 гг.), менее других американских дипломатов в Европе был склонен доверять сталинскому руководству. В телеграмме своему шефу в Вашингтоне К. Хэллу он сопоставил заявление советского посла в Варшаве о том, что советско-германский пакт не является препятствием для торговли СССР с Польшей с прибытием в Берлин советской военной миссии. И заключал: «Это может означать, что советское правительство намерено оказывать дозированную помощь обеим сторонам в начавшейся войне, чтобы она продолжалась как можно дольше — чтобы максимально продлить страдания и чтобы, в конечном счете, свежие советские армии смогли промаршировать по континенту»{515}.
Глава 9.
СССР и США: «годы отчуждения»[44]
Когда 1 сентября 1939 г. нападением нацистской Германии на Польшу началась Вторая мировая война, между СССР и США, будущими союзниками по Советско-Западной коалиции 1941–1945 гг., был налицо глубокий разрыв. Это — по американской историографической оценке — «было для Гитлера такой удачей, которой он никак не ожидал»{516}. Державы, представляющие два важнейших центра международного влияния и силы, несмотря на тенденцию к взаимному сближению, в противовес складывавшемуся с середины 1930-х годов нацистско-фашистско-милитаристскому блоку Германии, Италии и Японии, в критический момент мировой истории оказались разобщенными. Агрессоры, воспользовавшись тем, что их противники, среди которых были также Великобритании и Франция, так и не смогли своевременно сплотиться, ввергли цивилизацию в войну еще более кровопролитную, чем Первая мировая война 1914–1918 гг.
Поиск ответа на вопрос, какова была роль взаимоотношений СССР и США в столь трагическом международном развитии, и, прежде всего, почему в советско-американских отношениях не удалось преодолеть «годы отчуждения» (еще одна американская историографическая оценка этих отношений, вынесенная ее автором в название книги{517}) и наладить конструктивное сотрудничество в интересах всеобщего мира, и является темой данной главы.
Точкой исторического отсчета в указанном аспекте предвоенного международного развития является год 1933-й, который выделяется такими важнейшими событиями, как приход к власти в Германии А. Гитлера (январь), начало президентства в США Ф. Рузвельта (март), установление дипломатических отношений между США и СССР (ноябрь).
Именно в ноябре 1933 г. пришло долгожданное в Советском Союзе дипломатическое признание со стороны США, которые долгие годы следовали политике «непризнания» советского государства. Американское решение о «возобновлении отношений с Россией» принималось на фоне начавшегося подрыва Версальско-Вашингтонского международного правопорядка, установленного победителями в Первой мировой войне. Захват Японией Манчжурии в 1931-1932 гг. и приход к власти в Германии в начале 1933 г. нацистов, не скрывавших своих воинственных реваншистских планов, вызвали очередной виток напряженности между великими державами.
Интересы дела всеобщего мира стали лейтмотивом переговоров о взаимном признании между президентом США Ф. Рузвельтом и народным комиссаром иностранных дел СССР М.М. Литвиновым, проходивших в Вашингтоне 8–16 ноября 1933 г. После первого же дня переговоров советский нарком сообщил в Москву: стороны на переговорах едины во мнении «о наличии двух источников военной опасности» в лице Японии и Германии, стремящихся «к захвату чужих земель». При этом Рузвельт подчеркнул, телеграфировал Литвинов, «что мы находимся между этими опасностями, но что вместе с Америкой мы могли бы, может быть, эти опасности предотвратить»{518}.
Так благодаря акту взаимного дипломатического признания обозначилась перспектива сотрудничества двух стран, в частности в вопросе противодействия экспансии Японии. В инструкциях Политбюро ЦК ВКП(б) М.М. Литвинову ему предписывалось «не уклоняться от конкретного разговора о наших отношениях с Японией. Если же Рузвельт будет в разговоре добиваться некоторого сближения с нами или даже временного соглашения против Японии, то Литвинов должен отнестись к этому благожелательно»{519}. Но США, следуя традиции изоляционизма во внешней политике и будучи озабоченными решением многотрудных социально-экономических проблем у себя дома — последствий Великой депрессии 1929–1932 гг., были далеки от того, чтобы брать на себя какие-либо обязательства в международном плане.
Тем не менее, советское руководство выражало полное удовлетворение исходом переговоров. И.В. Сталин на партийном съезде в январе 1934 г., говоря об «успехах» политики СССР, назвал нормализацию советско-американских отношений актом, имеющим «серьезнейшее значение во всей системе международных отношений». Это, продолжил он, «поднимает шансы дела сохранения мира, улучшает отношения между обеими странами, укрепляет торговые связи между ними и создает базу для взаимного сотрудничества»{520}. Не высказанное вслух особое удовлетворение Сталину доставляло то, что признание со стороны «главного врага»{521} означало как бы легитимацию советской власти. В одном из аналитических материалов Совета по внешним сношениям[45] говорилось, что благодаря заключенным Советским Союзом с рядом стран договорам о ненападении и американскому признанию «большевизм стал почти респектабельным»{522}.
Значение международного аспекта дипломатического признания СССР не раз подчеркивал Ф. Рузвельт, который рассматривал Советский Союз в качестве «потенциального союзника» против японской угрозы в Азии и германской — в Европе{523}. Американский автор книги «Франклин Д. Рузвельт и поиски безопасности: Американо-советские отношения в 1933–1939 годы» пишет в этой связи: «Какого рода внешнеполитическую инициативу мог предпринять президент, чтобы встретить непосредственную японскую и растущую германскую угрозу? Ответом Рузвельта было признание России»{524}.
Вскоре состоялся обмен послами. В Вашингтон прибыл А.А. Трояновский, до этого советский полномочный представитель (полпред) в Токио, а в Москву — Уильям Буллит, еще в 1919 г. посетивший советскую Россию с дипломатической миссией и встречавшийся с В.И. Лениным. При вручении Буллитом верительных грамот М.И. Калинину номинальный глава советского государства поделился своими воспоминаниями. По его словам, Ленин несколько раз рассказывал ему про Буллита; поэтому у него (Калинина) такое чувство, что он принимает того, с кем давно знаком. А на обеде в Кремле председатель Совета народных комиссаров СССР В.М. Молотов предложил тост за здоровье того, «кто прибыл к нам не только как новый посол, но и как старый друг»{525}.
Однако укрепить и развить двусторонние отношения не удалось. Прежде всего, из-за возникших разногласий по проблеме финансовых долгов Америке русских дореволюционных правительств. По «джентльменскому соглашению» Рузвельт — Литвинов советская сторона соглашалась на частичное удовлетворение этих долгов при условии предоставления американского займа и выплаты по нему в счет долга некоторого добавочного процента. Сумму долга предстояло согласовать в пределах от 75 до 150 млн. долларов.
Но длительные — более года — переговоры, попеременно в Вашингтоне и Москве, ни к чему не привели. Участвовавшие с американской стороны в переговорах президент Ф. Рузвельт, государственный секретарь К. Хэлл, посол У Буллит превратили решение этой проблемы в мерило искренности намерений советского руководства. Хэлл отстаивал мысль, что если не удастся решить проблему долгов, по его мнению, относительно второстепенную, то тем более трудно ожидать американо-советского сотрудничества по крупным международным вопросам{526}.
Обвинив советскую сторону в неспособности «положить здоровую основу для дружеских отношений, кооперации и сотрудничества»{527}, госдепартамент США опубликовал в конце января 1935 г. заявление о прекращении переговоров по финансово-экономическим вопросам{528}.[46] Провал переговоров получил широкую огласку, когда вслед за этим Соединенные Штаты закрыли свое генеральное консульство в Москве, отозвали военно-воздушного и военно-морского атташе, сократили штат посольства в СССР{529}. Не исключался советской стороной и разрыв американцами недавно установленных дипломатических отношений: в палату представителей и в сенат Конгресса США были внесены резолюции об отмене соглашений с СССР{530}.
Соединенные Штаты явно переоценивали советскую заинтересованность в американской экономической и политической помощи. Посол У Буллит, менее других склонный к компромиссу по проблеме долгов, уверовал в то, что Советский Союз, столкнувшись с японской угрозой на востоке и германской на западе, не имеет альтернативы американской помощи. Иначе думали советские руководители. В ответ на демарш дирекции Экспортно-импортного банка США, выступившей в поддержку американской схемы по урегулированию долга правительства Керенского, советская сторона расценила это как давление, заявив, что «можем существовать без американской помощи»{531}. Банк, созданный для кредитования торговли с Советским Союзом, так и не смог начать свою деятельность в этом направлении.
Дж. Кеннан, вошедший в состав первого дипломатического представительства США в СССР, писал в мемуарах, что, ввиду непонимания американцами «сложностей русского общества», он с самого начала предвидел «длинный ряд недоразумений, разочарований и взаимных обвинений»{532}. О советской доле ответственности за создавшуюся тупиковую ситуацию можно судить по письму заместителя наркома иностранных дел Н.Н. Крестинского, направленного в Вашингтон полпреду А. А. Трояновскому в марте 1935 г.
В этом письме Н.Н. Крестинский, курировавший европейское направление советской дипломатии, признал, что, «конечно, неуспех [советско-американских] переговоров повлиял скверным образом на отношение к нам и американского правительства, и американского общественного мнения». Как признал и то, что, «конечно, Япония постаралась и будет стараться извлечь из ухудшения советско- американских отношений плюс для себя». Но, продолжал Крестинский, «нынешнее положение все-таки для нас лучше, чем если бы мы уступили американцам по вопросу о долгах». Объясняя, почему Москва сочла разрыв переговоров меньшим злом для себя, он писал: «нам пришлось бы иметь неприятные разговоры по вопросу о долгах со всеми европейскими государствами и в первую голову с Францией, с которой мы сейчас дружно выступаем против немцев и поддерживающих их поляков. Мы не могли бы открыто дискриминировать по вопросу о долгах нашего главного союзника в Европе Францию, и нам пришлось бы пойти на большие уступки ей в вопросе о долгах. Одним словом, выигрыш на американском фронте повел бы за собой серьезные осложнения в нашей европейской политической линии, а она сейчас стоит для нас, несомненно, на первом месте»{533}.
Приоритет европейского аспекта во внешней политике СССР закрепило заключение в мае 1935 г. договоров о взаимной помощи с Францией и Чехословакией, призванных стать звеном в системе коллективной безопасности в Европе, но так и не ставших таковыми. Укрепление позиций Советского Союза на европейском континенте сопровождалось их ослаблением на Дальнем Востоке из-за ухудшения отношений с Соединенными Штатами. Издержки такого выбора были неизбежны.
Взаимные отношения еще более осложнились как раз тогда, пишет американский историк Э. Беннетт, «когда сотрудничество представлялось наиболее настоятельным», чтобы попытаться остановить агрессоров{534}. Причиной нового громкого двустороннего конфликта стал VII конгресс Коминтерна, проходивший в Москве в июле-августе 1935 г. С одобрения президента Ф. Рузвельта Госдепартамент США направил в НКИД СССР ноту «с самым энергичным протестом» против решений конгресса и предупреждением о «самых серьезных последствиях». Нота обвиняла советское правительство в «вопиющем нарушении» принятого им на себя на переговорах о взаимном признании обязательства воздерживаться от какого бы то ни было вмешательства во внутренние дела США{535}. Обязательства, зафиксированного в обмене нотами между Рузвельтом и Литвиновым по вопросу о пропаганде, которое распространялось на «организации, находящиеся под его (советского правительства. — В. Н.) прямым или косвенным контролем, включая организации, получающие от него какую-либо финансовую помощь»{536}.
[44] В подготовке главы принимала участие Мальцева Е.Ю.
[45] Совет по внешним отношениям — влиятельная частная организация, органом которой является специализированный журнал по международным отношениям Foreign Affairs; Совет инициировал ряд исследований по истории американской внешней политики, получивших широкую известность.
[46] В тот же день текст ноты был передан для публикации в прессе и послан американским дипломатическим представительствам в Европе, Токио и Пекине.