Кроме того, изучение материалов, имеющих то или иное отношение к несостоявшейся миссии Дж. Дэвиса, позволяет высветить некоторые существенные моменты из истории международных отношений кануна Второй мировой войны. В частности, коснуться состояния советско-американских отношений (см. подробнее главу 8), неблагополучие которых не могло не сказаться на реакции правительства США на предложение Дэвиса о его посредничестве.
Однако рассмотрим и такие вопросы: способен ли был Дж. Дэвис выполнить функцию посредника в достаточно деликатных переговорах в Москве? Какие у него были основания считать себя чуть ли не доверенным лицом самого Сталина? Наконец, почему Дэвис полагал, что для Сталина и его ближайшего окружения интересы защиты всеобщего мира были важнее всего?
Начнем с вопроса о степени компетентности Дж. Дэвиса как знатока Советского Союза. О том, насколько близко ему удалось в бытность послом в Москве ознакомиться с советской действительностью. И насколько он был вхож в руководящие советские круги, чтобы претендовать на положительный исход своих контактов с ними.
Дж. Дэвис прибыл в Советский Союз в качестве американского посла в январе 1937 г. Миллионер, молодожен (только что женатый вторично), его хобби — путешествия и скупка произведений живописи. По характеристике дипломата и историка Дж. Кеннана, в то время сотрудника посольства США в Москве, это был «человек поверхностный, претенциозный как политик». При назначении Дэвиса послом в рузвельтовском окружении с иронией говорили о том, что его жена поистратилась на финансировании кампаний по выборам в сенат и поэтому требуется проявить заботу о ее муже. Под хохот родилось предложение: «Пошлите его в Россию. Туда ему и дорога». Страну пребывания Дэвис, разумеется, не знал и знать не хотел. Кеннан продолжает: «Нам было стыдно за него перед нашими коллегами-дипломатами, так как он абсолютно не подходил для требуемой работы. Для нас, представителей внешнеполитического ведомства в Москве, назначение Дэвиса нашим шефом выглядело как проявление со стороны президента неуважения к нам и нашим усилиям…»{409}.
Дипломатическую службу в Европе чета Дэвисов превратила в необременительное времяпрепровождение, своего рода продленный «медовый месяц». Американский автор книги об «обмене русского искусства на американские деньги» пишет: «Дэвисы предпочитали жизни в Спас-Хаусе (резиденция посла США в Москве. — В. Н.) путешествия и коллекционирование картин»{410}.
Из-за частых поездок по европейским столицам, длительных морских путешествий на собственной, с экипажем в 50 человек, яхте по Балтийскому морю (с заходом в прибалтийские порты), Дж. Дэвис провел вне СССР в 1937 г. ни много, ни мало 199 дней{411}. Эта цифра, возможно, была бы выше, если бы в сентябре того же года президент Ф. Рузвельт не распорядился передать послу, чтобы он не покидал страну своего пребывания в последующие три месяца{412}. Впрочем, в двадцатых числах ноября Дэвис отбыл в США.
Дж. Дэвис оставался послом в СССР до начала лета 1938 г. Перед окончательным отъездом на родину он нанес 5 июня прощальный визит главе советского правительства В.М. Молотову. Там он впервые встретился со Сталиным, неожиданно вошедшим в кабинет Молотова. В длившейся свыше двух часов беседе Сталин в резких выражениях говорил об антисоветской политике английского премьер-министра Н. Чемберлена, выражал недоумение тем, что согласие Ф. Рузвельта на строительство в США линейного корабля по советскому заказу не реализуется, проявил заинтересованность в разрешении проблемы старых русских долгов Америке{413}.
Единственная, можно сказать, случайная встреча со Сталиным. Не об этом ли говорит тот факт, что в официальном издании «Документов внешней политики СССР» за 1938 г. нет никакого упоминания об этой встрече? Дж. Дэвис, однако, был воодушевлен. Умел советский правитель, когда это ему было нужно, произвести впечатление на собеседника. По свидетельству американского дипломата Л. Гендерсона, который после отъезда посла оставался поверенным в делах США в СССР, со времени приезда в Москву Дэвис впервые находился в столь возбужденном состоянии. «Я его видел, — восклицал он. — Наконец я с ним поговорил». Дэвис считал день встречи со Сталиным одним из величайших в своей жизни{414}.
Из встречи с И.В. Сталиным и В.М. Молотовым американский посол вынес убеждение, что завоевал доверие обоих. Теперь, даже оставив свой пост в Москве, Дэвис полагал, что может служить связующим звеном между американским Белым Домом и московским Кремлем. С собой он увез фотографии Сталина, Молотова и М.М. Литвинова с их автографами, которые держал в своей библиотеке на видном месте.
Так Дж. Дэвис неожиданно превратился в «особого друга Сталина», как он себя стал называть с этого времени{415}. При администрациях Ф. Рузвельта и Г. Трумэна он имел привычку посещать Белый дом, предлагая свои услуги в качестве эксперта по советским делам. Но был ли Дж. Дэвис таковым на самом деле — «особым другом Сталина» и надежным советологом? Думается, что нет, не был. Он, например, очень хотел, но так и не смог перед отъездом вновь повидаться со своим новоиспеченным «другом». И уж совершенно необоснованны его претензии на роль знатока Советского Союза. Ему не дано было познать советскую действительность во всей ее тоталитарной сущности. В самом главном — в оценке внутреннего положения в стране — Дэвис, в отличие от коллег по дипломатическому корпусу в Москве, которые отнеслись к сталинскому Большому террору резко критически, воспринял как должное официальную версию массовых репрессий{416}. То, что представлялось американскому послу пресечением деятельности «пятой колонны» и укреплением советского строя{417}, на самом деле вело к подрыву международных позиций страны. Неудивительно, что составители документального издания «Внешняя политика Соединенных Штатов: Советский Союз, 1933–1939 гг.» донесениям посла предпочли сообщения низших чинов посольства — Дж. Кеннана, Ч. Болена (в послевоенные годы они назначались послами в СССР — в 1952 и 1953–1957 гг. соответственно). По свидетельствам Л. Гендерсона и Дж. Кеннана (не владея русским языком, Дж. Дэвис пользовался на судебных заседаниях по политическим процессам 1937–1938 гг., на которых он присутствовал, услугами этих американских дипломатов как переводчиков), посол на самом деле понимал, что к чему. Но в таком случае возрастает ответственность Дэвиса за искаженную информацию, которую он посылал в Госдепартамент США.
Известную благосклонность сталинского руководства Дж. Дэвис заслужил примитивным приемом, следуя полученному им перед приездом в СССР неофициальному «дружественному» совету избегать критики политики и действий Кремля. Старательно придерживаясь однажды усвоенной им линии поведения, он смягчал формулировки в дипломатических депешах в Вашингтон, которые давались ему на подпись. Сталин по-своему отблагодарил Дэвиса, наградив его в мае 1945 г. высшим советским орденом.
С посольскими донесениями Дж. Дэвиса из Москвы, не выдержавшими испытания временем, можно ознакомиться по его мемуарам «Миссия в Москву», вышедшим еще в 1941 г. Любопытно, что мемуары, рисовавшие «в высшей степени лестный портрет сталинской России»{418}, в советское время оставались малодоступными для читателей научных библиотек, будучи упрятанными в фонды специальных хранилищ. Из той же серии курьезов советского времени: моя попытка в аспирантские годы ознакомиться с рецензией на мемуары Дэвиса, опубликованной в политико-теоретическом органе Компартии США — журнале The Communist, не удалась. Как в Библиотеке имени В.И. Ленина, так и в Фундаментальной библиотеке общественных наук Академии наук СССР нужные страницы были аккуратно вырезаны, предположительно, по цензурным соображениям. Разгадка подобных тайн, как легко догадаться сведущему читателю, в той практике умолчания, которую вплоть до Перестройки советская власть использовала, чтобы скрыть теневые стороны своей внешней политики.
В глазах западных лидеров, если они хотели оставаться реалистами — а реализм американского президента Ф. Рузвельта общеизвестен, — сталинские репрессии, по причине их масштабов, предсказуемости последствий, делали более чем проблематичной, по крайней мере, на обозримый период, активность советской внешней политики в вопросе коллективной безопасности, ставили под вопрос ее антифашистскую направленность. Последствия не замедлили проявиться. С одной стороны, в советской внешнеполитической пропаганде все больше делался упор на ответственности Англии и Франции — «провокаторов войны» (Сталин) — за обострение положения в Европе, а с другой — с осени 1938 г. стали заметны определенные признаки разрядки в советско- германских отношениях.
Таким образом, отклонение инициативы Дж. Дэвиса вряд ли можно считать малооправданным, учитывая небогатый послужной список бывшего американского посла в СССР. Были, разумеется, и другие причины, обусловившие отрицательную реакцию американского правительства, в том числе внутренние (о которых говорится в ответной телеграмме К. Хэлла).
В рассматриваемый период советско-американские отношения в целом пребывали в состоянии застоя. С лета 1938 г., после отъезда Дж. Дэвиса, в Москве даже не было американского посла. Новый посол был назначен лишь в феврале следующего года, а его прибытия в советскую столицу пришлось ждать еще полгода. Американская левая и либеральная печать по-прежнему ратовала за развитие отношений с Советским Союзом, но большая часть средств массовой информации отражала преобладавшие в стране подозрения насчет надежности СССР как сторонника дела демократии и всеобщего мира.
Американский историк Т. Мэддакс в книге «Годы отчуждения», посвященной советско-американским отношениям в 1933–1941 гг., ссылается на целый ряд публикаций, раскрывающих причины недоверия к Советскому Союзу и его политике. Как это ни странно, пишет автор, «многие редакторы» периодических изданий в США, ссылаясь на фундаментальную общность тоталитарных режимов Германии и СССР, считались с возможностью их сближения. Так, газета Washington Post писала, что «глубокая общность в восхвалении государства и подавлении личности делают второстепенными различия между ними»{419}.
Из факторов советско-германского сближения американская пресса выделяла в прошлом масштабную торговлю между двумя странами, а также их тесное сотрудничество в военно-технической сфере. Еще большее значение периодическая печать США придавала политико-стратегическим расчетам сторон. Газета New York Herald Tribune (в то время выходившая в Нью-Йорке, позднее в Европе) в апреле
1939 г. следующим образом суммировала подозрения насчет Советского Союза: «Единственное, что интересует Советы в сложившейся ситуации, это не то, как остановить Гитлера, а как добиться того, чтобы державы Оси и демократические страны сошлись в смертельной схватке»{420}. Писательница и журналистка А.-Л. Стронг, неоднократно бывавшая в СССР, в номере журнала Asia за май 1939 г. опасалась того, что Советский Союз может объединиться с Германией с целью сломить капитализм и использовать итало-германский фашизм против западной демократии{421}.
Сближение с СССР, по мнению американской прессы, сулило определенные стратегические выгоды Германии и ее союзникам. Журнал Harpers (за июль 1939 г.) предполагал, что, заручившись советской помощью, Германия окажется способной разорвать кольцо окружения вокруг себя, Италия — расширить свои владения в Северной Африке, Япония — повернуть свою экспансию в сторону Голландской Вест-Индии, а Германия и СССР — вместе разделить Польшу{422}.
Конечно, далеко не все американцы верили в возможность сделки между Советским Союзом и Германией. Генеральный секретарь Коммунистической партии США Э. Браудэр, выступая в начале июля 1939 г. в одном из американских университетов, так ответил на вопрос о вероятности заключения советско-германского соглашения: «Такие слухи в основном исходят из Берлина, который надеется тем самым внести смятение в ряды демократических сил. У такого соглашения почти такие же шансы, как у Эрла Браудэра на избрание президентом Американской торговой палаты»{423}.[42]
Но означает ли все это, что США больше не пытались на официальном уровне довести до сведения советского правительства свою позицию в вопросе трехсторонних переговоров? Пытались, и неоднократно.
Неотвратимость угрозы безопасности самим США в случае масштабной войны вне Американского континента, несмотря на их отдаленное географическое положение, была и оставалась рефреном американского подхода к агрессии Германии в Европе и Японии в Азии. Это означает также, что и Ф. Рузвельт, и К. Хэлл исходили из того, что в долгосрочном плане интересы США совпадают с интересами стран, противостоящих агрессорам — с интересами как Англии с Францией, так и Советского Союза. Опросы общественного мнения показывали, что большинство американцев склонялось к выводу, что война в Европе неизбежно затронет их жизненные интересы. Поэтому от двух третей до трех четвертей американцев по опросам общественности институтом Гэллапа высказывались за поддержку Великобритании и Франции в случае их войны с Германией и Италией{424}.
Следует отметить, что в самой американской историографии постоянно дискутируется проблема ответственности Соединенных Штатов за возникновение войны в Европе в сентябре 1939 г. Обоснованной представляется точка зрения тех американских авторов, которые полагают, что США не использовали свои возможности для позитивного воздействия на ход событий в Старом Свете. Одну из таких реальных возможностей они упустили тогда, когда Конгресс отказался изменить законодательство о нейтралитете США таким образом, чтобы использовать его против агрессоров, лишив их доступа к американским ресурсам (что было сделано лишь после начала войны — в ноябре 1939 г.). К. Хэлл в мемуарах признает, что голосование в Конгрессе летом 1939 г. за сохранение в законе о нейтралитете положения об эмбарго на поставки вооружения воюющим странам без проведения различия между агрессором и его жертвой послужило «импульсом» для планов Гитлера{425}.
С марта-апреля 1939 г., когда завязались тройственные англо-франко-советские переговоры, США получали подробнейшую и, что не менее показательно, своевременную информацию из всех трех заинтересованных столиц — Лондона, Парижа, Москвы. Однако обращает на себя внимание следующее немаловажное обстоятельство: большинство помещенных в официальном многотомном издании «Внешняя политика Соединенных Штатов» американских дипломатических документов на тему московских переговоров — это депеши из Лондона и Парижа, а не из Москвы, где решалась судьба переговоров.
В первом томе этого издания документов за 1939 г. выделен раздел «Англо-франко-советские переговоры в попытке достичь соглашения против агрессии», охватывающий период с апреля по август и насчитывающий 68 документов, из которых только 15 из Москвы.
Это имеет свое объяснение. Американские послы в Лондоне и Париже Джозеф Кеннеди (отец будущего президента США Джона Кеннеди) и У Буллит получали сведения о переговорах, что называется, из первых рук: от премьер-министров Н. Чемберлена и Э. Даладье, министров иностранных дел Э. Галифакса и Ж. Бонне, иных высокопоставленных лиц из правящих кругов обоих западных государств. Разительный контраст с Москвой. Те сравнительно немногие депеши о переговорах, которые шли в Вашингтон из советской столицы, основывались на данных, полученных от английских, французских и даже немецких дипломатов в Москве. Но не от советскихдолжностныхлиц. Американский поверенный в делах США в СССР А. Керк, в мае 1939 г. сменивший Москву на Берлин, жаловался временному поверенному в делах СССР в Германии Г.А. Астахову на свою изоляцию в советской столице, где он так и не смог удовлетворить свой интерес к СССР как стране новой культуры: поговорить «было абсолютно не с кем»{426}.
Дело отчасти в том, что в критические предвоенные месяцы США были представлены в Англии и Франции послами, тогда как после отъезда Дж. Дэвиса летом 1938 г. американское посольство в СССР долго оставалось без своего главы. Следующий американский посол в СССР Л. Штейнгард вручил свои верительные грамоты «всесоюзному старосте» М.И. Калинину лишь 11 августа 1939 г. (Напрашивается сопоставление: с конца 1938 г. не было американского посла и в Берлине, отозванного «для консультаций» в знак протеста против ноябрьских антисемитских погромов в нацистской Германии.) В отсутствие посла функции поверенного в делах США в СССР последовательно исполняли работники посольства Л. Гендерсон, А. Керк, С. Грамон.
Существеннее, однако, другие причины, по которым основной поток информации о переговорах в Москве шел в Вашингтон не из Москвы, а из Лондона и Парижа. Среди таких причин — взаимная близость трех ведущих западных держав как демократических стран, понимание политическими лидерами Англии и Франции общности национальных интересов их стран с национальными интересами США, понятное стремление Англии и Франции согласовывать свою внешнюю политику с американской.
Совершенно иным было отношение к Соединенным Штатам советского руководства. Точнее, И.В. Сталина и В.М. Молотова, практически вдвоем определявших советскую внешнюю политику. В разгар тройственных переговоров 3 мая 1939 г. со своего поста наркома иностранных дел СССР, который он занимал с 1930 г., решением Сталина был смещен М.М. Литвинов — сторонник политики коллективной безопасности, настаивавший на общности национально-государственных интересов СССР и западных демократий. Незадолго до этого, казалось, переговоры имели благоприятную перспективу. 22 апреля поверенный в делах США в СССР А. Керк, основываясь на информации из английского посольства в Москве, сообщал в Вашингтон, что «беседы с Литвиновым развиваются удовлетворительно, и Советский Союз обнаруживает поразительную склонность к сотрудничеству с Францией и Англией»{427}. Через десять дней Литвинов был уволен.
М.М. Литвинов оказался лишним в большой внешнеполитической игре, к которой вплотную приступил политико-дипломатический тандем Сталин-Молотов. Уже некоторое время, практически с осени 1938 г., они поняли, что наконец-то Гитлер идет им навстречу. Миссия Литвинова, до поры до времени удобной фигуры для переговоров с западными странами, была, с их точки зрения, выполнена. Для задуманной сделки с Гитлером Литвинов, к тому же еврей, явно не подходил. В телеграмме дипломатическим представителям СССР за границей, подписанной Сталиным в качестве секретаря ЦК ВКП(б), смещение Литвинова и его замена главой правительства (по совместительству) Молотовым мотивировалось «серьезным конфликтом» между ними{428}. В Госдепартаменте США комментировали перемену так: «Первый был известен как поборник сотрудничества с западными демократиями и как антигитлеровец, второй считался гораздо менее расположенным к демократиям»{429}.
[42] Любопытно, что после заключения советско-германского пакта о ненападении Э. Браудэр оправдывал его, не изменив этого своего мнения и много позже, даже будучи исключенным из партии за «ревизионизм» //As We Saw the Thirties. P. 245.