Впрочем, советские представители на переговорах с Англией и Францией после их провала проговорились, что не в позиции западной стороны было все дело. Так, глава советской военной миссии маршал К.Е. Ворошилов в интервью газете «Известия» 27 августа заявил: «Не потому прервались военные переговоры с Англией и Францией, что СССР заключил пакт о ненападении с Германией, а наоборот, СССР заключил пакт о ненападении с Германией в результате, между прочим, того обстоятельства, что военные переговоры с Францией и Англией зашли в тупик в силу непреодолимых разногласий»{386}. В свою очередь В.М. Молотов на сессии Верховного совета СССР 31 августа, созванной для ратификации советско- германского пакта о ненападении, сославшись на интервью Ворошилова, повторил: «Советский Союз заключил пакт о ненападении с Германией, между прочим, в силу того обстоятельства, что переговоры с Францией и Англией натолкнулись на непреодолимые разногласия и кончились неудачей по вине англо-французских правящих кругов»{387}.
Но если К.Е. Ворошилов связал заключение пакта с провалом военных переговоров, то В.М. Молотов распространил эту связь и на предшествовавшие им советско-западные политико-дипломатические переговоры. Ключевые слова в обоих заявлениях — «между прочим». Что означает, согласно словарю русского языка, «кстати», «к слову сказать». То есть, основаниями для советского решения пойти на пакт с Германией служили иные, возможно, более веские соображения. Об этих соображениях можно судить по советским официальным оценкам международного значения пакта, в которых содержались такие многозначительные молотовские формулировки как «поворот в истории Европы, да и не только Европы» и совпадающие «коренные государственные интересы как СССР, так и Германии»{388}. Эти самодовлеющие оценки советско-германского пакта никак не подтверждают основной тезис сталинских «Фальсификаторов истории» (1948 г.) — о том, что Советский Союз был вынужден пойти на пакт из-за провала переговоров со странами Запада{389}.
В мировой историографии существует обоснованное мнение, что Сталин вряд ли мог рассчитывать на то, что демократический Запад предоставит ему свободу рук в отношении государств Прибалтики и Финляндии (а тем более — Польши и Румынии). Следовательно, длительные (с марта-апреля по август 1939 г.) переговоры с западными странами понадобились для того, чтобы повлиять на немцев. С одной стороны, угрожая заключить военный союз с Англией и Францией, принудить Германию к уступчивости на закулисных советско-немецких «разговорах». С другой — выдвигая различные требования на переговорах с Англией и Францией, донести до сведения той же Германии свои условия соглашения с ней.
Но, может быть, все-таки «предпочтение», по словам Сталина, отдавалось переговорам с западными странами? Нет, это никак не подтверждается фактами и документами.
Обратимся к официозному изданию «Фальсификаторы истории», брошюре, написанной по заданию Кремля и отредактированной лично Сталиным. Из содержания третьего раздела брошюры, призванного обосновать заключение пакта с Германией провалом англо-франко-советских переговоров, следует, что советское руководство не верило в искренность намерений лидеров западных стран. Несмотря на переговоры, говорится в брошюре, Англия и Франция при поддержке США продолжали политику «провокационного натравливания гитлеровской Германии на Советский Союз», прикрывая такую политику «кое-какими несложными дипломатическими маневрами». То есть видимостью переговоров с Советским Союзом. Подлинный смысл начатых по инициативе Англии и Франции переговоров{390}, рано разгаданный сталинским руководством, «не представлял, разумеется, секрета» и для руководителей Германии{391}.
Если бы предпочтение на самом деле отдавалось переговорам с англичанами и французами, гласные переговоры с ними не сопровождались бы негласными «разговорами» с немцами. С далеко идущими намерениями, обнаружившими себя со смещением М.М. Литвинова в начале мая 1939 г. Новый нарком иностранных дел В.М. Молотов на первом же приеме германского посла поставил — как первоочередной! — вопрос о подведении под советско-германские отношения «соответствующей политической базы»{392} (подробнее см. главу 8).
Как уже говорилось выше, одновременными переговорами с обеими враждующими сторонами, англо-французской и германской, сталинское руководство хотело выжать максимум выгод из своего третейского положения. Завершение перегруппировки основных европейских держав, за исключением Советского Союза — последней формально не определившейся со своей позицией великой державы на континенте, автоматически повышало его шансы повлиять на положение дел. Чем больше возрастала напряженность в Европе, тем большее значение приобретала позиция СССР. В сообщениях советского полпредства из Берлина можно найти немало данных о том, что в дипломатических кругах немецкой столицы общее мнение сводилось к тому, что масштабная война на континенте начнется лишь тогда, когда прояснится все еще неопределенная для внешнего мира советская позиция (подробнее об этом говорилось в главе третьей).
В Москве же до поры до времени не собирались раскрывать все свои карты. Подтверждение этому можно обнаружить в проекте интервью, который в середине апреля М.М. Литвинов направил Сталину. В документе предлагалось публично отмежеваться от заявлений премьер-министра Н. Чемберлена и министра иностранных дел Англии
Э. Галифакса «о тесном сотрудничестве и контакте и т.п.» с Советским Союзом. Таким заявлениям Литвинов противопоставлял советскую «выжидательную позицию», оправдывая ее тем, что «наши призывы к сотрудничеству и конкретные предложения игнорировались или отклонялись…»{393}. Взаимному недоверию, царившему на советско-западных переговорах, легко найти другие документальные подтверждения{394}. Беда была в том, что цели предотвращения войны западные страны надеялись достигнуть одним лишь фактом переговоров с Советским Союзом.
Ситуация международной неустойчивости и тревоги, сохранявшаяся вплоть до начала войны, не могла не отразиться на советско-западных переговорах. По целому ряду причин, среди которых и более чем малоудачный опыт советско-западных взаимоотношений в прошлом, изначально предполагались большие трудности в ходе московских тройственных переговоров.
В период между двумя мировыми войнами Сталин то и дело клеймил Англию и Францию как застрельщиков антисоветской политики. После кратковременного периода середины 1930-х годов, когда была продекларирована советская приверженность идее коллективной безопасности, антизападная пропаганда стала снова набирать обороты. Устами Сталина странам Запада за их внешнюю политику умиротворения предрекалось то «историческое возмездие» (сентябрь 1938 г.), то «серьезный провал» (март 1939 г.)[38].
Поскольку переговоры со странами Запада рассматривались советской стороной исключительно как торг с целью усиления собственных международных позиций в назревшей мировой войне, они были обречены на провал. Предметом же торга был весь регион Восточной Европы, согласия на обладание которым Советский Союз фактически ультимативно требовал от Англии и Франции. Путь к советско-германскому пакту окончательно открылся тогда, когда с немецкой стороны было заявлено «об отсутствии [между Германией и СССР] противоречий “на всем протяжении от Черного моря до Балтийского”». Что «может быть понято, — писал из Берлина временный поверенный в делах СССР в Германии Г. А. Астахов В.М. Молотову 8 августа, — как желание договориться по всем вопросам, связанным с находящимися в этой зоне странами»[39].
Глава 7.
США и советско-западные переговоры в Москве
Вопрос об отношении США к тройственным англо- франко-советским переговорам об организации совместного противодействия агрессии нацистской Германии, которые происходили в Москве весной — летом 1939 г., является частью научно-исторической проблемы роли Америки в период между двумя мировыми войнами, степени ее воздействия на драматическое развитие событий, приведших к общечеловеческой трагедии Второй мировой войны.
Распространенное в американской историографии мнение гласит, что в период между двумя мировыми войнами «нить исторической наивности пронизывает все, что делалось американцами»{395}. Применительно к политике страны — экономического гегемона, сосредоточившего у себя почти половину мирового промышленного производства и потребления, — эта оценка представляется, по меньшей, мере чрезмерной. По той простой причине, что американская причастность и, в конечном счете, прямое участие в мировых войнах прошлого столетия были запрограммированы всем ходом исторического развития. Конфликтное развитие международных отношений между двумя мировыми войнами не оставляло места для американского простодушия. По свидетельству министра внутренних дел Г. Икеса, оставившего после себя подробные «секретные» дневниковые записи, уже на втором заседании кабинета новый американский президент Ф. Рузвельт, вступивший в свою должность в начале 1933 г., говорил о возможности войны с Японией{396}.
Некоторые основания для вывода об американской отрешенности от мировых дел дает то обстоятельство, что внутренние проблемы США почти всегда решительно преобладали над вопросами внешней политики. Они могли это себе позволить из-за своего уникального географического положения за двумя океанами и как самая самодостаточная страна. В президентских кампаниях 1930-х годов, несмотря на нарастание международной напряженности, вопросы внешней политики все еще играли второстепенную роль. Положение изменилось после начала Второй мировой войны, когда на выборах 1940 г. Ф. Рузвельт был переизбран президентом в третий раз подряд в условиях ускорившегося американского сползания к войне. Переизбран он был еще раз, в 1944 г., когда война продолжалась. Единственный случай в американской истории, после которого и был принят закон, по которому ни одно лицо не может баллотироваться в президенты США более двух раз.
На выработке предвоенного внешнеполитического курса страны сказывалась борьба изоляционистов с интернационалистами, обусловленная различиями в понимании места и роли Америки в мире. Экономический национализм и политический изоляционизм преобладали в первое президентство Ф. Рузвельта (1933–1936 гг.), хотя тогда же было принято такое ответственное решение как дипломатическое признание СССР. Все же достаточно длительное время преобладали акции изоляционистского свойства, увенчавшиеся принятием в августе 1935 г. закона о нейтралитете США (вначале временного), который действовал (с изменениями и дополнениями) до их вступления в мировую войну в декабре 1941 г.
Однако законодательство о нейтралитете США не исключало, а лишь оставляло за ними свободу решения об их участии в «иностранных войнах». По такой же схеме действовал сталинский Советский Союз, заключив пакт о ненападении с Германией, с намерением зарезервировать за собой время активного (и решающего) вмешательства в общеевропейский конфликт. Нетрудно предположить, что пример позднего вступления США в Первую мировую войну (вспомним ленинские высказывания о выгодах для «империалистической Америки» ее длительного нейтралитета) явился одним из источников вдохновения для Сталина при определении им своего курса в начавшейся «империалистической войне», которая еще не стала «всеобщей, мировой»{397}. Как считал Э. Браудэр, генеральный секретарь Компартии США, находившийся в тесном контакте с руководством Коминтерна в Москве, американский нейтралитет служил «моделью» для Сталина{398}.
Правда, нельзя не заметить и существенные различия в общем для США и СССР стремлении до поры до времени оставаться вне войны. Позиция Соединенных Штатов диктовалась преимущественно внутриполитическими соображениями, в частности горьким в сознании общественности опытом американского участия в Первой мировой войне. При ясном понимании президентом Ф. Рузвельтом и государственным секретарем К. Халлом, что американское законодательство о нейтралитете объективно служит поощрению агрессии. Отклики в Европе на отказ Конгресса США летом 1939 г. отменить в законе о нейтралитете пункт об эмбарго на поставки американского вооружения воюющим странам (что лишало потенциальных жертв агрессии надежды на помощь США), по признанию Хэлла, сводились к тому, что это «поощрит Гитлера на новые авантюры»{399}. В общем, ретроспективная оценка политики США в мировой историографии не идет дальше критики пороков американского нейтралитета. Тогда как сталинское руководство, пойдя на пакт с Германией, руководствовалось главным образом — и это зафиксировано документально и многократно — четко выраженной ставкой на то чтобы перессорить многочисленных капиталистических врагов — «чтобы лучше разодрались»{400}.
Англия и Франция, ориентировавшиеся на могущественные, но формально нейтральные Соединенные Штаты, в конечном итоге выиграли от этого. Чего не скажешь о державах нацистско-фашистско-милитаристского блока — Германии, Италии и Японии, проигравших от недооценки американской мощи. Советское руководство также ошибалось относительно возможностей США, довольствуясь при Сталине отсутствием сколько-нибудь существенных политических связей с ними.
Несмотря на официальный нейтралитет, правительство Ф. Рузвельта проявляло большую заинтересованность в положении в Европе, чреватом всеобщим конфликтом. В воспоминаниях П. Судоплатова «Разведка и Кремль» утверждается: Москве было известно, благодаря сообщению члена «кембриджской пятерки» Д. Маклина, что решение англичан вступить в переговоры с Советским Союзом было принято по инициативе американского президента. Через своего посланника Рузвельт предупредил английского премьер-министра Н. Чемберлена, что господство Германии в Западной Европе будет губительным для интересов как Британии, так и Америки. Наши источники сообщили, продолжает Судоплатов, что «Рузвельту пришлось оказать на британцев нажим, чтобы заставить их все-таки пойти на переговоры с Советами по выработке военных мер для противостояния Гитлеру»{401}.
В дальнейшем Соединенные Штаты, пристально следившие за ходом тройственных переговоров в советской столице, по крайней мере, дважды на правительственном уровне рассматривали возможность оказания американского воздействия на ход переговоров. Сначала в апреле, в начале переговоров, позднее — в июне-августе 1939 г., когда переговоры вступили в критическую стадию.
Первый раз это было связано с именем посла США в Бельгии Дж. Дэвиса, второго американского посла в СССР после возобновления двусторонних дипломатических отношений в ноябре 1933 г. До него первым послом США в Москве в 1933–1936 гг. был У Буллит, затем американский посол в Париже.
18 апреля 1939 г. Дж. Дэвис направил из Брюсселя телеграмму президенту Ф. Рузвельту и государственному секретарю К. Хэллу. К этому времени переговоры Англии и Франции с Советским Союзом о совместных действиях на случай продолжения нацистской агрессии в Европе только- только приняли официальный формат.
В телеграмме американского посла говорилось, что «решение Гитлера (о его дальнейших действиях. — В. Н.) будет зависеть главным образом от того, поддержит ли Россия искренне Великобританию и Францию». Свои сомнения относительно позиции СССР на переговорах Дж. Дэвис объяснил ссылкой на то, что «Советы в прошлом не доверяли Великобритании и Франции — ни их целям, ни их действиям». Далее высказывалось смелое утверждение: «Но они доверяют Вам. И они верят мне». Бывший американский посол в СССР предлагал направить его в Москву под благовидным предлогом, но с тайной целью повлиять на советских руководителей, склонив их к соглашению с Англией. В советской столице бывший посол хотел встретиться с М.М. Литвиновым, М.И. Калининым, В.М. Молотовым и даже с И.В. Сталиным — «чтобы помочь скорейшему заключению соглашения с Англией против агрессии». В телеграмме выражалось мнение, что «Гитлер не решится на войну, если ему противопоставить два действующих фронта»{402}.
Одновременно с телеграммой Дж. Дэвис направил Ф. Рузвельту и К. Хэллу личное послание, в котором писал: «Быть миру или войне в Европе этим летом зависит от того, удастся ли Великобритании и Франции заключить с Советским Союзом конкретное соглашение, которое обеспечило бы им военную поддержку России на случай немецкого нападения на Польшу»{403}.
Ответ из Вашингтона последовал незамедлительно — в тот же день 18 апреля. От имени президента и своего К. Хэлл телеграфировал в Брюссель, отклоняя предложение Дж. Дэвиса направить его в Москву с тайной посреднической миссией. Отказ американского правительства государственный секретарь объяснил внутриполитическими соображениями, по которым «как бы тщательно подобная поездка ни была подготовлена, она может быть превратно истолкована. В эти дни, когда наше законодательство о нейтралитете рассматривается Конгрессом, более чем когда-либо важно исключить любой риск»{404}.
Дж. Дэвис, по-видимому, счел момент для своей инициативы назревшим в свете послания Ф. Рузвельта, направленного Гитлеру 14 апреля. С предложением, чтобы Германия дала гарантии ненападения сроком на десять лет 31 стране Европы и Ближнего Востока, включая Советский Союз{405}.[40] Через две недели в речи в Рейхстаге Гитлер отверг американское предложение о предоставлении таких гарантий, а спустя четыре месяца напал на Польшу.
Инициатива Дж. Дэвиса — всего лишь эпизод богатой подобными прожектами дипломатической предыстории Второй мировой войны[41]. Мой интерес к этой несостояв- шейся попытке повлиять на переговоры в Москве объясняется желанием, используя доступные материалы, разобраться в причинах резко негативной оценки американской политики того времени, содержащейся в сталинских «Фальсификаторах истории» (1948 г.){406}. Оценки, явно подверстанной под общий для этой официозной брошюры антизападный лейтмотив.
Несмотря на переговоры с СССР, говорится в брошюре, «Англия и Франция при поддержке правящих кругов США вели двойную игру, рассчитанную на соглашение с гитлеровской Германией с целью направления ее агрессии на Восток, против Советского Союза». И еще: «Соединенные Штаты Америки не только не противодействовали такой пагубной политике, а, наоборот, всячески поддерживали ее»{407}. Стоит, конечно, перепроверить столь определенное заключение о предвоенной политике Соединенных Штатов, многократно повторенное в исторических работах советского времени. Ограничимся ссылкой на официозное издание, двухтомную «Историю внешней политики СССР», не затрагивая работы отдельных авторов, обреченных, в силу тогдашних условий, на повторение официальной версии относительно американской роли. В этом издании утверждается: «Невмешательство США в переговоры о заключении англо-франко-советско- го договора о взаимопомощи расценивалось в Лондоне и Париже как молчаливое одобрение их политики, направленной на бесконечное затягивание и, в конечном счете, срыв этих переговоров»{408}. Но как говорилось выше, со ссылкой на свидетельство П. Судоплатова, американское «вмешательство» началось еще до официальных переговоров, когда посланник Ф. Рузвельта оказал давление на Н. Чемберлена, чтобы Англия заручилась помощью Советского Союза на случай немецкого нападения на Польшу.
[38] См. тексты международных разделов последней главы сталинского «Краткого курса истории ВКП(б)» и доклада Сталина на XVIII партийном съезде.
[39] Письмо временного поверенного в делах СССР в Германии Г. А. Астахова народному комиссару иностранных дел СССР В.М. Молотову. 8 августа 1939 г. // ДВП СССР. Т. 22. Кн. 1. С. 586. См. также: Имперский министр иностранных дел германскому послу в Москве. Телеграмма. Очень срочно. 14 августа 1939 г. // СССР и Германия. 1939. Документы и материалы о советско-германских отношениях с апреля по октябрь 1939 г. Vilnius, 1989. С. 30.
[40] Аналогичное послание было направлено от имени государственного секретаря США К. Хэлла фашистскому диктатору Италии Б. Муссолини.
[41] Достаточно сказать, что государственный секретарь США К. Хэлл в своих мемуарах, опубликованных в 1948 г., не счел нужным даже упомянуть об инициативе Дж. Дэвиса. Однако этот эпизод из дипломатической предыстории Второй мировой войны нашел отражение в отечественной историографии. — См. Мальков В.А. Франклин Рузвельт. Проблемы внутренней политики и дипломатии. М., 1988.