Овцын протянул администраторше деньги, но та величественным жестом отстранила их.
Крутая, осыпающаяся под ногами тропинка вывела к освещенной поляне среди буйных тропических колючек, на которой расположились два деревянных дома, сарай, несколько персиковых деревьев, водопроводная колонка и отхожая будочка в стороне над обрывом. Веранды домов были увиты виноградом. Овцын отыскал веранду администраторши и стал работать ключом. Эра с покаянным выражением на лице сорвала кисть винограда.
- Серафима Сергеевна добрая, она не заругается, - сказала Эра и стала обрывать ягоды ртом.
Жилище Серафимы Сергеевны оказалось ухоженным, старомодным и очень милым. На веранде с тремя стеклянными стенами находилась кухонная утварь и швейная машина. В маленькой комнатке, застеленной дешевым ковром, только то, что нужно для отдыха: пышная кровать, небольшая кушетка, чтобы полежать, не раздеваясь, туалетный столик и тумбочка с
приемником, накрытым вязаной салфеткой.
Над кушеткой полочка с книгами. Пахло цветами и свежим бельем.
- Хорошо! - выговорила Эра, глядя на соблазнительную кровать.
- Давай умываться и переодеваться, - сказал Овцын. - Когда проходили мимо ресторана, я почуял, что там жарят барашка.
- Ох, - сказала Эра и опустилась на кушетку. - Что тебе стоит купить его и принести сюда.
- Нельзя, - покачал он головой. - Остынет по дороге.
- Все-то ты предусматриваешь, - вздохнула Эра, опустилась на колени перед чемоданом и стала доставать полотенце.
Они заказали так много еды, что не смогли съесть всего, несмотря на бутылку ароматного, в самую меру охлажденного Псоу. Но они не старались есть, и вдруг официант, похожий на итальянского киноактера Марчелло Мастроянии, величественно опустил на стол бутылку цинандали.
- Это зачем? - приятно удивилась Эра.
Официант указал поворотом головы:
- Прислали ваши друзья с того стола.
- Им две бутылки, - сказал Овцын, кивнув трем грузинам, обволакивавшим взглядами не столько его - и даже совсем не его, - сколько Эру. - А мне дайте счет.
После Псоу Цинандали показалось острым и терпким. Раснлатившись с Марчелло, Овцын сказал:
- Бежим.
- Зачем? - спросила она страдальчески. - Есть вино. И сыр. И курица. Я так хочу съесть эту курицу, но уже не могу.
- Бежим немедленно, - повторил Овцын и слегка повел головой в сторону стола, откуда прислали вино. - Сейчас они пришлют нам четыре бутылки, потом придвинут свой столик, и начнется вздымание тостов, пока не закроется заведение. Я знаю восточную манеру.
- Ах, зачем ты все знаешь! - вздохнула Эра.
Они спустились на улицу, в жаркий, пахучий вечер. Через бульвар, где с разных сторон слышалась шумная музыка, прошли на каменистый пляж, темный и совсем пустынный. Волны с рокотом набегали на камни и откатывались шипя.
- Какие мы молодцы, что приехали сюда! - говорила Эра. - Ты всегда делаешь так, чтобы мне было хорошо. Ты всегда будешь делать так, чтобы мне было хорошо?
- Всю жизнь, - сказал он.
- Не ври, - сказала она. - Не может человек всю жизнь делать только хорошее.
- Я постараюсь.
- Это другой разговор... Хочу купаться.
- Давай купаться.
Она быстро сняла платье и бросилась в воду.
Он едва не потерял ее из виду, пока догнал. Держась за руки, они лежали на упругих волнах и смотрели в звездное небо. Здесь, далеко за буйками, ограничивающими разрешенное для купания место, музыка с берега была едва слышна, она стала мелодичной и таинственной; казалось, что музыка доносится со звезд, где, конечно, тоже живут люди и тоже любят друг друга, тоже радуются жизни и слушают свою таинственную музыку... И тоже, конечно, считают, что не стоит думать о печалях и невзгодах, пока они не придут своим непреложным путем; а когда они придут, не стоит впадать в отчаяние, потому что они уйдут своим непреложным путем, - и снова будет радость, и так до конца, пока не замкнется очерчиваемый тобою в космосе круг.