Барчестерские башни: читать начало книги онлайн

Успех “Барчестерских башен” обеспечил Троллопу положение признанного профессионального писателя. Еще недавно, когда речь шла о “Смотрителе”, издательская фирма не рискнула назначить автору никакого гонорара, а предпочла разделить с ним прибыль от распродажи издания. Через год по выходе книги автор получил от издателя девять фунтов восемь шиллингов и восемь пенсов; по истечении следующего года — еще десять фунтов. Многие были бы обескуражены; но упорство Троллопа было вознаграждено: десять лет спустя, в 1867 году, заключительная часть того же цикла, “Последняя барсетширская хроника”, принесла ему уже три тысячи фунтов гонорара. Этот деловой успех был показателем широкого признания, которое Троллоп успел завоевать у читателей. Его романы раскупались нарасхват, продавались во всех железнодорожных киосках, занимали почетное место в журналах. Теккерей был счастлив привлечь его к сотрудничеству в своем журнале “Корнхилл мэгезин”.

Но Троллоп не пожелал расстаться и с почтовым ведомством, где к этому времени успел значительно продвинуться по службе. Переведенный из Ирландии обратно в Англию, он энергично занялся подготовкой некоторых важных почтовых реформ и самолично исходил и изъездил верхом обширную подведомственную ему округу, чтобы проверить маршруты почтальонов и установить наилучшие способы доставки писем. “Я любил эти письма и заботился об их благополучной доставке так, как если бы они все были моими собственными”,— вспоминал он впоследствии. Как чиновник почтового ведомства, Троллоп ездил и за границу,— в частности, в США и в Египет,— для заключения почтовых конвенций между этими странами и Англией.

Все это, казалось бы, оставляло мало времени для литературного творчества. Но Троллоп установил для себя строжайший распорядок, которым гордился и которого придерживался нерушимо. Все было обдумано и рассчитано до последней мелочи. Каждое утро в пять часов тридцать минут старый конюх (которому за это приплачивалось дополнительно по пяти фунтов в год) будил своего хозяина и подавал ему чашку кофе. Троллоп садился к письменному столу и писал в течение трех часов, не отрываясь, не позволяя себе ни задуматься, ни оглянуться по сторонам, пока не приходило время одеваться к утреннему завтраку. Он выработал столь четкий ритм работы, что проверял себя по часам: за каждые четверть часа ему полагалось написать ровнехонько двести пятьдесят слов. Он приучил себя писать так же регулярно и в поезде (где была написана значительная часть “Барчестерских башен”), и в каюте парохода. Таким образом,— как с наивным самодовольством рассказывает Троллоп в “Автобиографии”,— ему удалось побить все рекорды писательской продуктивности: по количеству написанных им томов он опередил всех современных ему английских литераторов и перещеголял даже самого Вольтера! Что же касается гонораров, то, как сообщает там же Троллоп, он получил на своем веку от издателей семьдесят тысяч фунтов,— сумму, по тому времени огромную.

С добродушной самоуверенностью Троллоп рекомендовал молодым писателям следовать своему примеру. Однако ему суждено было дожить до заката своей славы. Причиной этому был не только ремесленный характер многих из его поспешно сочиняемых произведений. Времена менялись, а вместе с ними менялись и вкусы, и интересы читателей. Вершинным, классическим периодом творчества Троллопа было то двенадцатилетие, с 1855 по 1867 год, когда были созданы “Барсетширские хроники”[4].

Это был относительно стабильный, “спокойный” период во внутренней жизни Англии, в промежутке между завершением чартистских волнений “голодных сороковых годов” и новым обострением социальных противоречий, вызвавшим подъем рабочего и социалистического движения в 80-х годах. Биографы Троллопа указывают на знаменательное совпадение даты выхода “Последней барсетширской хроники” с датой второй парламентской реформы 1867 года, которая, демократизировав отчасти процедуру парламентских выборов, создала предпосылки для нового этана политической борьбы. В “Автобиографии” Троллоп рассказывает, что решил “убить” миссис Прауди под влиянием случайно подслушанного им разговора двух священников, которые сетовали на однообразие его персонажей и особенно возмущались образом этой деспотической особы. Раздосадованный автор раскрыл свое инкогнито и объявил, что на этой же неделе покончит с ней. Действительно, в “Последней барсетширской хронике” умирают и властолюбивая супруга барчестерского епископа, и кроткий мистер Хардинг, бывший смотритель Хайремской богадельни, и занавес опускается навсегда над сценами патриархальной барсетширской жизни. Но уходили в прошлое и те общественные отношения и нравы, которые послужили прообразом этого вымышленного Барсетшира.

В “Барсетширских хрониках” жизнь, при всех ее иронических поворотах и сюрпризах, казалась все же понятной, надежной и прочной, и Троллоп без труда находил оптимистическое решение для тех проблем, с которыми сталкивались его герои. Безродная сирота, неимущая воспитанница деревенского врача, получала миллионное наследство и могла беспрепятственно выйти замуж за полюбившегося ей сына соседнего помещика (“Доктор Торн”), Сестра приходского священника становилась достойной супругой знатного лорда после того, как его родные, сперва сопротивлявшиеся этому браку, убеждались в высоких достоинствах невесты (“Фремлейский приход”). Тщеславный и пустой карьерист, обманув свою нареченную, женился на титулованной леди,— и был жестоко наказан за вероломство, став жертвой эгоистических расчетов своей надменной жены и ее знатной родни (“Домик в Оллингтоне”).

В “Последней барсетширской хронике” сюжетный конфликт более глубок и драматичен. Сельский священник Кроули, которого отчаянная бедность, долги и муки уязвленной гордости довели почти до умопомешательства, обвинен в присвоении чужого чека на двадцать фунтов. Будучи не в состоянии удовлетворительно объяснить, откуда взялся у него этот чек, он отдан под суд. Ему угрожает тюрьма. Разгневанная миссис Прауди и ее приверженцы уже хлопочут о том, чтобы отрешить его от должности и выгнать из прихода. Но тайна злополучного чека разъясняется вовремя; Кроули получает другой, доходный приход, и из затравленного, полубезумного отщепенца превращается в совершенно респектабельного клерикального джентльмена.

Все это уже казалось старомодным читателям конца 70-х — начала 80-х годов. В “уэссекских” повестях и романах Томаса Гарди жизнь той же провинциальной земледельческой Англии, летописцем которой провозглашал себя Троллоп[5], предстала как цепь неизбежных и неразрешимых трагедий, где и героями и жертвами были люди из народа. А наряду с реалистическим нравоописательным и социальным романом возникала и литература совсем иного рода: для тех, кто увлекался пряным эстетизмом Уайльда или агрессивно-напористым творчеством Киплинга, добротное неспешное бытописание Троллопа должно было представляться наивным, пресным и скучным.

В последние годы жизни Троллоп, создавая и чисто развлекательные романы, пробовал силу в новых для себя областях. Примечательны, в частности, его романы из жизни английских политических верхов, где довольно иронически изображена закулисная механика парламентской системы — подготовка дебатов в палате общин, смена кабинетов и проч. (“Финеас Финн”, 1869, “Премьер-министр”, 1876, и др.). В последнем романе Троллоп вывел на сцену и одного из биржевых дельцов нового типа — крупного афериста Фердинанда Лопеса, мастера темных спекуляций, который, едва не сделав головокружительной карьеры, терпит, однако, банкротство и кончает с собой, бросаясь под поезд. Толстой, читавший “Премьер-министра” в 1877 году, в период работы над “Анной Карениной”, оценил его в письме к брату словом “прекрасно”[6]. Но у английских читателей и критики этот роман не имел успеха.

Посмертная публикация “Автобиографии” произвела совсем не то впечатление, на которое рассчитывал сам Троллоп, а скорее повредила его репутации. Ее литературные достоинства — юмор, откровенность, живость изложения — были оценены лишь много позже. По мнению его биографов Стеббинсов, к концу жизни Троллоп “отстал от своего времени на двадцать лет”. Его романы больше не переиздавались и, казалось, были обречены полному забвению. В 1901 году, в предисловии к роману Поленца “Крестьянин”, Толстой упоминал о судьбе литературного наследия Троллопа — и в дни его славы, и в дни падения — как о свидетельстве “поразительного понижения вкуса и здравого смысла читающей публики”, которая “от великого Диккенса спускается сначала к Джордж Элиоту, потом к Теккерею. От Теккерея к Троллопу, а потом уже начинается безличная фабрикация Киплингов, Голькенов, Ройдер Гагартов и т. п.”[7].

Однако в то самое время, когда были написаны эти строки, наметились первые признаки оживления интереса к Троллопу: в период англо-бурской войны после долгого перерыва было переиздано несколько его романов. Интерес этот заметно усилился после первой мировой войны. А во время второй мировой войны и сразу после нее Троллоп приобрел у себя на родине такую популярность, что стало возможно без преувеличения говорить о своеобразном его “возрождении”. Книги его переиздавались массовыми изданиями, использовались для радиопостановок. Романистка Элизабет Боуэн написала радиопьесу “Антони Троллоп. Новая точка зрения” (1945), герой которой, отправляясь на фронт, уносит в своей походной сумке романы Троллопа как частицу той Англии, за которую он будет сражаться. Возник даже специальный журнал “Троллопиен”, посвященный творчеству Троллопа и его современников.

Хронологические вехи этого “возрождения” Троллопа не случайно совпадают с переломными моментами в истории возвышения, кризиса и распада Британской империи. В любовном обращении английских читателей к “Барсетширским хроникам” и другим книгам Троллопа сказалась, несомненно, тоска по временам доброй старой, спокойной викторианской Англии, которая на расстоянии, в зеркале этих благодушных нравоописательных романов, могла казаться еще стабильнее и “уютнее”, чем была на самом деле. Недаром Пристли с завистью оглядывался на Троллопа, сожалея о том, что писатель XX века уже не может изобразить современную общественную жизнь в “обширном, неторопливом, спокойном трагикомическом повествовании”, охватывающем два десятилетия, наподобие “Барсетширских хроник”: ведь общество уже не остается в том устойчивом состоянии, в каком оно было при Троллопе!

Но помимо этой сентиментальной оглядки на прошлое, в “возрождении” Троллопа проявилось и верное понимание неоспоримых литературных достоинств его произведений. Жизненность характеров и бытовых деталей, добродушный юмор и лукавая ирония Троллопа, сделавшие “Барсетширские хроники” классическим памятником английской литературы, будут по достоинству оценены и советскими читателями “Барчестерских башен” — лучшего романа этого цикла.

А. Елистратова

ГЛАВА I

Кто будет новым епископом?

В конце июля 185* года всех жителей кафедрального города Барчестера в течение десяти дней занимал только один вопрос, на который ежечасно давались различные ответы: кто будет новым епископом?

Кончина старого епископа, преосвященного Грантли, который в течение многих лет кротко правил епархией, совпала с тем моментом, когда кабинет лорда N должен был уступить место кабинету лорда NN. Последняя болезнь доброго старика была очень долгой, и под конец всех заинтересованных лиц заботило только одно: какое правительство будет назначать нового епископа — консервативное или либеральное.

Было известно, что уходящий в отставку премьер-министр сделал свой выбор, и если решать придется ему, митра украсит главу архидьякона Грантли, сына прежнего епископа. Архидьякон давно уже управлял епархией, и последние месяцы ходили упорные слухи, что именно он будет преемником своего отца.

Епископ Грантли умирал, как жил, мирно, неторопливо, без страданий и тревог. Дух покидал его тело так незаметно, что в течение последнего месяца не всегда можно было сразу решить, жив он или уже умер.

Это было тяжкое время для архидьякона Грантли, которого те, кто раздавал тогда епископские троны, предназначали в епископы Барчестерской епархии. Я вовсе не хочу сказать, будто премьер-министр дал архидьякону прямое обещание. Для этого он был слишком осторожен. На все есть своя манера, и те, кто знаком с правительственными учреждениями — и самыми высокими и не самыми — знают, что существуют безмолвные обещания и что кандидат может быть весьма обнадежен, хотя великий человек, от которого зависит его судьба, уронит только: “Мистер имярек далеко пойдет”.

Вот почему люди осведомленные не сомневались, что бразды правления Барчестерской епархии останутся в руках архидьякона. Тогдашний премьер-министр был в отличнейших отношениях с Оксфордом и недавно гостил у декана одного из самых почтенных и богатых его колледжей — колледжа Лазаря. Декан же был близким другом и архидьякона, всегда полагавшегося на его советы, и не преминул пригласить и его. Премьер-министр обошелся с доктором Грантли чрезвычайно любезно. На следующее утро доктор Гвинн, декан, сказал архидьякону, что, по его мнению, все решено.

Епископ в то время был уже при последнем издыхании, но шатался и кабинет. Полный счастливой уверенности доктор Грантли, как требовал сыновний долг, возвратился во дворец к умирающему отцу, за которым, надо отдать ему справедливость, он ухаживал с заботливой нежностью.

Месяц спустя врачи объявили, что больной проживет никак не более четырех недель. По истечении этого срока они с удивлением дали больному еще две недели. Старик жил только на одном вине — но и через две недели он еще жил, а слухи о падении кабинета становились все настойчивее. Сэр Лямбда Мюню и сэр Омикрон Пи, два лондонские светила, приехали в пятый раз и, покачивая учеными головами, объявили, что смерть последует не позже, чем через неделю, а потом в парадной столовой дворца конфиденциально сообщили архидьякону, что кабинет не продержится и пяти дней. Сын вернулся к отцу, собственноручно дал ему подкрепляющую ложечку мадеры, сел у его изголовья и начал взвешивать свои шансы.

Министерство падет не позже, чем через пять дней, его отец умрет... нет, так рассуждать он не мог! Министерство падет, а епархия станет вакантной примерно в одно время. Однако новый кабинет будет сформирован не раньше, чем через неделю. Быть может, в течение этой недели назначения будет производить прежний кабинет? Доктор Грантли не был уверен и подивился своему невежеству в подобном вопросе.

Он старался отогнать от себя эти мысли — и не мог. Слишком уж равны были шансы за и против и слишком высока ставка. Он взглянул на спокойное лицо умирающего. Оно не было помечено печатью смерти или болезни; правда, оно немного осунулось и побледнело и морщины залегли глубже, но эта жизнь могла теплиться еще не одну неделю. Сэр Лямбда Мюню и сэр Омикрон Пи уже трижды ошибались, думал архидьякон, и ошибутся еще трижды. Старый епископ спал двадцать часов в сутки, но в краткие минуты пробуждения узнавал и сына, и своего старого друга мистера Хардинга, тестя архидьякона, и трогательно благодарил их за любовь и заботу. Теперь он спал, лежа на спине, как младенец; рот был чуть приоткрыт, редкие седые волосы выбились из-под колпака, дыхания не было слышно совсем, а худая рука, лежавшая на одеяле, ни разу не шевельнулась. Как легко расставался он с этим миром!

Но далеко не так легко было на душе того, кто сидел у его одра. Он знал, что этот случай не повторится. Ему было уже за пятьдесят, а рассчитывать, что его друзья скоро вернутся к власти, не приходилось. К тому же никакой другой премьер-министр не захочет сделать доктора Грантли епископом. Он долго предавался этим тягостным размышлениям, а потом, взглянув на еще живое лицо, осмелился прямо спросить себя, не желает ли он отцу смерти?

Это заставило его опомниться: гордый, властный, суетный человек упал на колени рядом с кроватью и, взяв руку епископа в свои, начал горячо молиться о прощении своих грехов.

Он все еще прижимался лицом к простыням, когда дверь тихо отворилась и в комнату бесшумно вошел мистер Хардинг — он дежурил у постели больного почти столь же постоянно, как и архидьякон. В первую минуту мистер Хардинг хотел было опуститься на колени рядом со своим зятем, но раздумал, опасаясь, что архидьякон от неожиданности может вздрогнуть и потревожить умирающего. Впрочем, доктор Грантли его тотчас заметил и встал. Мистер Хардинг ласково пожал ему обе руки. Они вдруг стали ближе друг другу, чем когда-либо были прежде, а дальнейшие события во многом способствовали сохранению этой близости. У обоих по щекам текли слезы.

— Да благословит вас бог, мои милые,— слабым голосом сказал проснувшийся епископ.— Да благословит вас бог, милые дети...

[4] К этому циклу относятся романы “Смотритель”, “Барчестерские башни”, “Доктор Торн”, “Фремлейский приход”, “Домик в Олдингтоне”, и “Последняя барсетширская хроника”.

[5] Вымышленный “Уэссекс” Гарди территориально почти совпадает с Барсетширом Троллопа.

[6] Л. Н. Толстой, Полн. собр. соч., т. 62, Гослитиздат, М. 1953, стр. 302.

[7] Там же, т. 34, стр. 274—275.