Барчестерские башни: читать начало книги онлайн

ПРЕДИСЛОВИЕ

Города Барчестера нет на карте Англии, так же как нет на ней и Барсетшира — того графства, в котором развертывается действие романов Троллопа, принадлежащих к обширному циклу “Барсетширеких хроник” (1855—1867). Но за сто лет они успели так прочно войти в сознание многих поколений английских читателей, что воспринимаются как доподлинная реальность.

“Мистер Троллоп стал почти что национальным учреждением. Так велика его популярность, так свыклись с его героями его соотечественники, столь широко распространен интерес к его повестям, что они по необходимости входят в круг общезначимых понятий, употребительных в повседневном обиходе. Его характеры стали общественным достоянием”. Так писал о Троллопе журнал “Нейшнал ревью” в 1863 году. После того как был напечатан этот отзыв, литературному наследию Троллопа довелось испытать немало превратностей. Но в конце концов, оно не только выдержало проверку временем, но вступило даже за последние десятилетия в период настоящего “возрождения”. Не принадлежа к числу титанов английской литературы, Антони Троллоп (1815—1882) занял в ней прочное и почтенное место как “крупный писатель второго плана” (по определению одной из своих почитательниц, романистки Памелы Хэнсфорд Джонсон).

Тот день, когда немолодой чиновник почтового ведомства Антони Троллоп попал по служебным делам в городок Солсбери, знаменитый своим собором, оказался памятным днем не только в биографии самого Троллопа, но и в истории английского романа. Именно здесь, под впечатлением древнего готического собора и окружающих его старинных домов, тихих улочек и зеленых лужаек, осененных вековыми вязами, у Троллопа, как вспоминал он впоследствии в своей автобиографии, зародился замысел романа “Смотритель” из жизни духовенства провинциального соборного города Барчестера. За “Смотрителем” последовали “Барчестерские башни”, а затем — и другие романы из цикла “Барсетширские хроники”.

Любопытно, что в наше время, через сто лет после Троллопа, солсберийский собор дал повод к созданию замечательного произведения совсем другого рода. “Шпиль” (1962) Уильяма Голдинга — книга трагического пафоса, где историческое прошлое (создание собора) просматривается сквозь философскую аллегорию, обращенную к современности, и человеческая природа раскрывается в ее полярных противоречиях, героических взлетах и позорных падениях.

Вдохновение Троллопа окрашено совсем иным эмоциональным колоритом. Мир его “Барсетширских хроник” прочен, спокоен и освещен ровным и ясным солнечным светом здравого смысла. Если здесь и случаются бури, то это, по большей части, бури в стакане воды. Троллопа не занимают — в отличие от Голдинга — ни загадки средневекового зодчества, ни бездны человеческого духа, и драматизм его хроник по преимуществу проявляется в тонкой и иронической разработке комедии нравов. Зато в области автор “Барчестерских башен” — настоящий мастер.

А между тем Троллоп знал жизнь не только с казового ее конца. В “Автобиографии” он подробно описал свое невеселое детство и трудную молодость.

Отцу его, чудаку прожектеру, не везло во всех его начинаниях. Будучи адвокатом Канцлерского суда, он разогнал всех клиентов своим неуживчивым, брюзгливым нравом; потом вздумал завести образцовую ферму и окончательно разорился, беспомощно и неумело хозяйствуя на запущенной, заросшей сорняками земле. Последней, заветной его затеей было составление “Церковной энциклопедии”; он умер, так и не доведя до конца этот многотомный, никому не нужный труд.

Семья жила впроголодь. Из шести детей четверо умерли от туберкулеза: выжили только Антони и его старший брат. Отцовская ферма была расположена по соседству с известной привилегированной школой в Гарроу. Это дало возможность пристроить туда мальчика приходящим учеником почти бесплатно,— но ценою таких обид и унижений, о которых Антони Троллоп не мог вспомнить равнодушно даже пятьдесят лет спустя. Обтрепанный, забрызганный грязью, пропахший навозом, он чувствовал себя настоящим парией среди сынков знатных вельмож и крупных дельцов. “Оскорбления, которые мне приходилось сносить, не поддаются описанию,— вспоминал Троллоп.— Когда я оглядываюсь на прошлое, мне кажется, что все ополчились против меня,— и учителя и ученики. Меня не принимали ни в какие игры. И я ничему не учился — потому что меня ничему не учили”. Зато удары сыпались на него градом. На всю жизнь запомнилось Троллопу, как директор школы, доктор Батлер (тот самый, которого несколькими годами ранее высмеял в своих сатирических стихах учившийся в той же школе Байрон), остановил его однажды на улице и, “нахмурив чело, подобно Зевсу-громовержцу, грозно вопросил: возможно ли, что школа в Гарроу, к своему позору, числит среди своих учеников столь непристойно грязного мальчишку! О, что я перечувствовал в эту минуту! Но я не мог выразить своих чувств. Не сомневаюсь, что я был грязен; но полагаю, что он был жесток. Он должен был бы узнать меня, если бы увидел меня так, как видел обычно,— ведь он сек меня постоянно. Возможно, что он не узнал меня в лицо”.

Из этого “каждодневного чистилища” Троллопа спасла лишь предприимчивость его матери.

Если некоторые затеи миссис Троллоп и терпели фиаско, то все же она, несомненно, отличалась большей энергией и деловитостью, чем ее злополучный муж. Самым смелым из ее начинаний в школьные годы Антони была поездка в Америку, где она вознамерилась открыть “Базар” для торговли английскими галантерейными товарами. Эта коммерческая авантюра провалилась. Но за годы жизни в США Фрэнсис Троллоп — наблюдательная и вдумчивая путешественница — успела накопить достаточно материалов для книги “Домашний быт американцев” (1832). Ее остроумные и меткие характеристики вульгарности, делячества и мещанского убожества, которые поразили ее в США, снискали этой книге, кое в чем предварившей “Американские заметки” Диккенса, значительную популярность. Фрэнсис Троллоп, которой в эту пору было уже пятьдесят лет, уверовала в свои литературные способности и принялась писать роман за романом, выпустив до конца жизни сто четырнадцать томов! Ей не удалось приумножить своей славы; но она дала кров и хлеб умирающим детям и мужу и показала пример продуктивности своему сыну.

Впрочем, даже и в эту пору семейство Троллопов оставалось в самом бедственном положении. Выйдя из школы, девятнадцатилетний Антони оказался на распутье. Из Гарроу он не вынес никаких знаний,— всем, что он знал, он был обязан только самому себе. Жадное, хотя и беспорядочное чтение уже успело приохотить его к литературе. Но о дальнейшем продолжении образования нечего было и думать. Антони поступил было классным надзирателем в школу. Но однажды его питомцы вернулись с загородной прогулки, на которую он сопровождал их, в таком виде, что директор школы пришел в ужас, прикинув предстоявшие ему расходы по починке их одежды и обуви. Пришлось переменить профессию. Со страхом и трепетом Троллоп явился на экзамены в почтовое ведомство, где ему выхлопотали вакансию: от будущих клерков, кроме хорошего почерка, требовали грамотности и знания начатков арифметики, а он не чувствовал себя уверенным ни в том, ни в другом. Экзамен, однако, оказался проформой, и Антони занял место за конторкой, с мизерным окладом в девяносто фунтов в год.

Семь лет, в течение которых Троллоп служил в главном почтовом управлении,— как он описал их впоследствии в “Автобиографии”,— очень похожи на жизнь мелких лондонских клерков, как мы знаем ее по романам Диккенса. Вечные, неизбежные долги, составление и переписка однообразных казенных бумаг да попытки в недозволенное время урвать часок-другой, чтобы перекинуться в картишки за бутылкой виски... У начальства Троллоп приобрел репутацию неблагонадежного чиновника, смутьяна и лентяя,— его часы почему-то всегда опаздывали по меньшей мере на десять минут!

Если он не стал ни диккенсовским Диком Суивеллером, ни Ньюменом Ноггсом, то только потому, что одновременно со своим убогим канцелярским существованием он жил второй жизнью, строя в мечтах воздушные замки, составляя в своем воображении увлекательные истории. Их героем первоначально был он сам; потом появились другие лица, и их характеры стали определять развитие действия...

Троллопу было уже под тридцать, когда он впервые решился попытать свои силы в области беллетристики. За это время в его судьбе наметился поворот к лучшему. Почтовое ведомство предложило ему должность в Ирландии; заработок и здесь был невелик, но Троллоп был счастлив уже возможностью вырваться из ненавистной ему лондонской конторы. Жизнь в Ирландии оказалась гораздо более вольной и богатой впечатлениями. В качестве помощника окружного контролера он должен был объезжать всю округу, заглядывая в глухие медвежьи углы, чтобы проверять счета местных почтмейстеров и разбирать жалобы получателей писем. Он сталкивался со множеством разных людей, наблюдал новые для него нравы. Первые его романы, естественно, были написаны на ирландскую тему (“Макдермоты из Валликлорзна”, 1847, и “Келли и О'Келли”, 1848).

Ни тот, ни другой роман не имел никакого успеха, так же как и последовавший за ними исторический роман “Вандея” (1850).

Троллоп впервые нашел себя как писатель только в романе “Смотритель” (1855).

На этом романе необходимо остановиться подробнее, так как хотя он, как и все другие “Барсетширские хроники”, представляет собой совершенно самостоятельное, законченное произведение, он, вместе с тем, положил начало всему этому циклу и послужил своего рода прологом к “Барчестерским башням” (1857).

Уже здесь, в “Смотрителе”, определилась географическая и социальная территория “Барсетширских хроник”, наметился круг их действующих лиц (в дальнейшем, правда, значительно расширившийся) и характер повествования.

Как полагают исследователи, вымышленный Барсетшир Троллопа совместил в себе черты нескольких соседствующих друг с другом графств юго-западной Англии: это и Уилтшир (где находится город Солсбери), и Дорсетшир, и Сомерсетшир, и Суррей... Во всяком случае, это уголок аграрной, еще не тронутой индустриальным развитием патриархальной Англии. Описывая его в более позднем романе “Доктор Тори”, Троллоп подчеркивает, что Барсетшир — местность “чисто земледельческая; земледельческая по своей продукции, земледельческая в лице своих бедняков, земледельческая в своих утехах. Есть здесь, конечно, и города,— складочные места, где можно купить семена и бакалею, ленты и совки для угля; где торгуют на рынке и устраивают балы; где выбирают депутатов в парламент (по большей части,— наперекор всем прошлым, настоящим и будущим биллям о реформе,— в соответствии с распоряжениями соседнего земельного магната)... Но эти города ничего не прибавляют к значению графства... В каждом из них есть два водопроводных насоса, три гостиницы, десять лавок, пятнадцать пивных, церковный сторож и базарная площадь” Единственное исключение составляет Барчестер: здесь заседает окружной суд; здесь же находится и кафедральный собор. “При соборе существует клерикальная аристократия, которая, безусловно обладает должным весом. Епископ, настоятель, архидьякон, три или четыре пребендария и все их бесчисленные капелланы, викарии и церковные сателлиты составляют общество, настолько могущественное, что с ним считается поместное дворянство. В остальном величие Барсетшира зависит всецело от землевладельцев”

В среде этой “клерикальной аристократии” и развертывается действие “Смотрителя”.

Заглавный герой романа, Септимий Хардинг, с которым читатель встретится снова в “Барчестерских башнях”, безмятежно пользуется всеми преимуществами своей синекуры ― почетной должности смотрителя Хайремской богадельни. Эта богадельня была учреждена еще в XV веке неким Джоном Хайремом, барчестерским торговцем шерстью. За четыреста дет, прошедших со смерти Хайрема, пригородные поля и выгоны, завещанные им богадельне, застроились жилыми домами и стали приносить такой доход, какой ему и не снился. Весь этот доход — восемьсот фунтов в год — за вычетом скромных расходов по содержанию двенадцати стариков пансионеров, согласно буквальному смыслу старого завещания, составлял вознаграждение смотрителя богадельни.

В основе сюжета оказывается борьба за пересмотр этого положения, которую начинает барчестерский радикал Джон Болд и в которую затем вступает и пресса. Борьба осложняется тем, что Болд влюблен в Элинор, дочь Хардинга, и пользуется ее взаимностью. Но внутренний драматизм романа в гораздо большей степени обусловлен не этими обстоятельствами, а характером самого Хардинга.

Пока “дело о завещании Джона Хайрема” не оказалось предметом шумных демагогических споров, преподобный Хардинг в своем простодушии и не помышлял о том, что кто-то может поставить под сомнение его права на дом и доход, которыми он пользуется как смотритель Хайремской богадельни. Но, раз возникнув, сомнения эти, как наболевший вопрос совести, начинают тревожить и его самого. Человек тихий, мягкий и незлобивый, он проявляет неожиданную и для его друзей, и для врагов твердость. В то самое время как Болд, подчиняясь просьбам Элинор, решает прекратить начатую им кампанию, Септимий Хардинг, не зная об этом и не дожидаясь официального исхода дела, подает в отставку,— поскольку, по внутреннему убеждению, он уже не может долее оставаться смотрителем богадельни.

“Дело о Хайремской богадельне” окончательно завершается только в “Барчестерских башнях”, после того, как завещание Джона Хайрема стало предметом рассмотрения особой парламентской комиссии. Но уже в “Смотрителе” вполне определилась позиция самого Троллопа — умного и иронического наблюдателя, который проникает в действительные скрытые мотивы намерений и поступков своих героев, какими бы высокопарными фразами они ни прикрывались. Он видит насквозь и архидьякона Грантли, понимая, что для этого ярого поборника прерогатив церкви главным, в конце концов, является сохранение его собственной власти и авторитета в епархии. Но он видит насквозь и Джона Болда, этого маленького барчестерского Дантона, который самозабвенно упивается своим обличительством, очень далеким: от действительных нужд народа. Пустопорожность демагогии Болда наглядно обнаруживается в истории со стариками пансионерами богадельни. Приняв за чистую монету агитацию Болда и его единомышленников, бедняги уверовали, что после отставки прежнего смотрителя весь его доход будет поделен между ними и каждый получит по сто фунтов в год! Окрыленные этой надеждой, почти все они, по наущению Болда, подписывают петицию, требующую устранить несправедливости и злоупотребления в управлении богадельней. Но к их горькому разочарованию, с уходом в отставку Хардинга они не только не получают заветных ста фунтов, но лишаются и той скромной, но вполне реальной суммы в два пенса в, день, которую Хардинг по доброй воле добавлял к их довольствию.

В “Барчестерских башнях” ситуация “Смотрителя” значительно усложняется. Церковь не противостоит теперь как единая сила атакам извне. Троллоп посвящает читателей в сложное переплетение интриг, раздоров и конфликтов, средоточием которых оказывается епископский дворец в Барчестере и которые охватывают всю епархию.

Английским писателям и ранее случалось обращаться к жизни отечественного духовенства. Созданные Фильдингом, Гольдсмитом и Стерном образы пастора Абрагама Адамса, векфильдского священника Примроза и Йорика вошли в галерею классических образов литературы английского Просвещения. Эти благородные чудаки-бессребреники, новые донкихоты христианского человеколюбия, выглядели как редкостное исключение среди их жадных и властолюбивых собратьев и платились вечными неудачами за свою верность долгу. В XIX веке Джейн Остин, а позднее — Шарлотта Бронте нашли яркие краски для изображения прихлебателей, проныр и деспотов из духовного звания. Элизабет Гаскел создала интересный образ священника, сложившего с себя сан из-за несогласия с “тридцатью девятью статьями”, определяющими платформу англиканской церкви. Джордж Элиот посвятила “Сцены клерикальной жизни” незаметным житейским драмам, разыгрывающимся в домах беднейших служителей церкви.

Но до Троллопа никто из его соотечественников не ставил себе задачей создать такую широкую, исчерпывающую картину жизни англиканского духовенства, как та, что была развернута в “Смотрителе”, “Барчестерских башнях”, “Фремлейском приходе”, “Последней барсетширской хронике” и других его романах.

Замечательно при этом, как материальны в изображении Троллопа устремления и интересы, господствующие в этой среде. Некоторые из его клерикальных персонажей принадлежат, безусловно, к числу искренне верующих людей. Но даже и их жизнь менее всего наполнена духовными исканиями. На первом месте здесь у тех, кто победнее, вроде злополучного Куиверфула с его четырнадцатью детьми,— заботы о куске хлеба. А у других, обосновавшихся в более доходных приходах,— заботы о карьере, престиже и власти. Англиканское духовенство предстает в трезво реалистическом изображении Троллопа как профессиональная корпорация, члены которой руководствуются точно такими же практическими расчетами, как любые другие дельцы. Именно такими дельцами от религии выглядят в “Барчестерских башнях” и вновь назначенный епископ, и его супруга, миссис Прауди, и капеллан Слоуп, и архидьякон Грантли.

Троллоп не делает из своих реалистических зарисовок более широких выводов относительно роли церкви и религии. Он был противником “всеобщей сатиры”, причислял себя к “консервативным либералам” и был глубоко убежден в превосходстве XIX столетия над предшествовавшими. Он подшучивал над гневными обличителями социальной несправедливости — Карлейлем и Рескином, “с их скрежетом зубовным”, а в “Смотрителе” воспользовался случаем, чтобы ввести в свой роман прямую пародию на социально-обличительные романы Диккенса, который фигурирует здесь как “мистер Пополар Сентимент” и уличается в гротескных преувеличениях и чрезмерной патетичности.