Дети мёртвых: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но почему люди так неуверены, ведь бог за ними смотрит? Может, как раз поэтому? Почему они бросаются к местам автобусных стоянок, которые сами же загадили объедками, отходами и выделениями, разбросанными под покровом света? И ещё, они подолгу втирают в себя солнечный крем, что мне вовсе не нравится.

Ветер свищет в мачтах корабля местности, который качается и дрожит под натиском бури. На самом краю находятся обе наши главные героини Френцель, которые немного обособились от группы, ибо Карин и её мама хотят совсем одни насладиться богом и его матерью, к которым они сегодня званы в их заполненную светом мансарду. Как они преданы друг другу, мать и дитя, это надо видеть! Неповторимо! Карин Ф. вручила себя матери, это для неё естественное состояние, абсолютно признанное обеими женщинами. Бог и приснодева глубоко вздыхают, их выдохи благоухают ладаном. Смотри, Карин, какие красивые шелка на обоих высокодуховных! Святое совершенство из малого семени и из воздвигших паруса эонов, — погодите только, дух и вас воздвиг бы из вашей малости, если б вы смогли её найти! Какая душевная роскошь кроется в украшении из жемчуга, пожертвованном Габсбургами (самыми известными из мелких бесов)! И венцы на головах, тоже в миниатюре! Как рыцарски со стороны этого рода, чей наследник здесь недавно даже женился на человеческой модели в натуральную величину в парче кремового цвета! Это св. прасемейство сейчас радостно обретается в зале продаж европейства, где люди вроде них весьма желательны, — ну, вот они и тут как тут! Только бы родам их прежних стран не пришлось пробиваться на штыках всё дальше и дальше, и всё по течению, в тела, собственноручно оклеенные бедными обоями. Те, что поют здесь к богу и его матери и усердно крестятся, скоро снова пойдут домой, и там они сыграют выдающуюся роль, если выиграют в дурака: человека, который не блещет даже если ему часто вмазывают. Каждый из них король в своём собственном государстве, где он может переключать свет и программы, как ему вздумается. От семейств Иисуса и Габсбургов они узнают, что может сделать из человека одежда либо нагота. Подобно религии, она служит неуверенности и различию. Все наши самодеятельные министры иностранных дел громко аплодируют; между прочим место между их ладонями — единственное, где они могут распоряжаться, увы! Надо иметь печать, тогда люди чёрным по белому смогут прочитать, кто у нас нежелателен и должен быть пропечатан клеймом, чтобы его тут же отправили назад, домой. Если тревожно, надо оглядеться и отследить таких или точно таких же.

Это место паломничества, эта площадка борьбы культур и мнений, которые едины, поскольку пышная католучистая церковь отталкивает всех, кто не любит взирать на её вечный свет; она есть место не для того, чтоб успокоиться, а для того, чтоб распустить перья и важно вознестись, пока не начнёшь, как облако, потихоньку капать дождичком, поскольку больше не выдерживаешь единственного бога, какой есть, держать при себе, даже в жидком виде. Воздух подхватывает и взвешивает пение и находит его слишком громким, становясь грязным, поскольку выделяется из слишком многих горл. Паломники поднатужились и исторгли нечто простенькое — прямо на ковёр: кеглевидное женское тело, подвешенное внутри национального наряда, который держится только на суровой тщательности нижней юбки. Вот дерзкие венгерские сапожки прошлись по холодным мраморным плиткам — чёрт возьми, да эта женщина — Паприка, нет, Марика!

Давайте же и вы раскройте в себе европеянку! Посветите карманным фонариком вверх на божью мать, вы не заметите различия, вы — маленький светоч, потому что и без того уже стало светло, светлее не бывает!

Кто станет лакомиться косточками, если может получить целое яблоко? Такие путы возложили на певцов: они могут в церкви просто всё, только не грызть друг друга. Свет довольно играет на наших грешных головушках. Нам нельзя на него смотреть, иначе мы узрим зло, которое есть мы сами — конфликт интересов, ведь именно это зло хочет узрить в нас бог, дадим ему время! Ради этого он издаёт то одну, то другую заповедь. Карин Френцель носит на пальце рубиновое колечко, которое когда-то было обручальным. Она стоит и дивится, куда она попала, и видит, что нагота бога совершенно исчезла за покрывалом из белой, с лёгким налётом золота парчи. Мать шипит, что надо потом зайти в молочный зал и пососать из соломинки. Потом они идут дальше в капеллу, где течёт святая вода, которую можно набрать в принесённую с собой бутылку. Её берут домой после того, как увидят завершение, когда из середины пола вырывается струя, и члены всего человечества могут поймать его в баночки из-под варенья. По мне так лучше бы верующие этой церкви, которым всем обещана вечная жизнь (но не вечный банковский счёт), кланялись и были заняты, чем выдумывать драматические сказки о замученных детях (mei liabs Andrele из Ринна, в церкви Еврейского камня в Тироле: епископ в образе орла, к сожалению, вырвал тебя из твоей исконной сточной канавы и вместе со всей кровью, которая, однако, накапала с его собственных рук, смыл с анатомического стола! За какие же золотые, обработанные молотом лучи нам теперь хвататься, после того как мы все сообща всё замяли и проехали, поскольку наше дело сторона?), чья кровь пролилась на нас и омыла нас, но не вымочила. Зато сегодня мы хотим упиться настоящей «Кровью альпийской розы»! И завтра снова будем как эдельвейсы, труднодоступные, растущие в нехоженых местах, и никто нас не возьмёт ничем, уж лучше мы сами возьмём своё.

Смотри-ка! Люди непрерывно тянутся, как тени пастбищной скотины, мимо серебряных волн, закапсулировавших в себе, как вредный гнойник, группу «мать и дитя». Весь металл сжался, как тигр перед прыжком. Рубиновое колечко Карин точечно отражается на серебряном облаке, зачаровывая взгляд. Блаженны, кто не видит, но всё-таки верит. Но мы видим, как Карин, покачивая рукой, забавляется скачущей точкой, будто световая указка из бесконечности хочет подпеть её мелодии и её собственному ритму, как люди подпевали Элвису, Мику Джаггеру или какой-нибудь из устаревших гудковых и духовых групп. Мать опускается на колени, так надо. Сейчас должен прийти кто-то посильнее Карин, а лучше бы их появилось двое, чтобы мать показала эффект, эта послушница, которую, опять же, должна безоговорочно слушаться дочь. Свет недостижим для Карин, но и она вносит свою толику точкой, которая так красиво, будто опьянённая собой, скачет по серебряным горам, по этому лучистому лугу. Только трудно её сохранить, точку. Этот цветок любви. Покровы св. пары сброшены, они слетают вниз, чтобы построить певиц, которые объединённо, едина плоть, подстраиваются одна к другой, как волны, на которых поблёскивают гребни в волосах. Во главе ковчега завета терпеливо стоит образ орла, водрузив на себя вторую голову, — ну конечно! он ведь наш двойник! — священник что-то поёт и что-то поднимает вверх, тень Карин в последний раз скользит по серебряным скалам, Яхве, медвежий лик, и Элохим, кошачий лик, возникают, один по праву, другой не по праву. Огонь и ветер вырываются изо ртов и лон женщин, которые почти все бракованные, вернее состоят в браке, вернее подлежат браку, всегда в качестве подлежащего человека, никогда в качестве надбавки сверху. И тут крошечная красная точка света вдруг останавливает свою пляску страсти. Её разбудили, а потом она снова заснула.

Карин Френцель, которая была полна решимости держать своё баварское платье в божьем пламени — гори оно огнём, как гигиеническая вата, да расплавится в её серёдке доброе семя, способное к восприятию, и высвободит огромную энергию, — уставилась на так внезапно исчезнувшее отражение рубина в альпийском серебряном озере. Её колечко! Куда оно закатилось, в какую ледниковую трещину, в какую тьму? Карин наклоняется вперёд; собственно, и сине-белая клетка её баварского платья должна была бы получить хоть временный короткий оттиск на высокомерном металле Габсбургов! Все эти женщины вокруг прикладывали к нему свои горячечные щёки и ладони и тайком выталкивали друг друга из точки зрения священника. Эти энергичные держали в руках брошюрки и вычёркивали всех остальных сильными чертами, едва успевала обсохнуть тушь, которой они вносили в себя дополнительные поправки. Гора, однако, немотствовала в ответ на стуки Карин, которая, в принципе, впервые стучала на саму себя. В то же мгновение к ней обернулась мать и скривила один из стальных уголков своих губ, поскольку дочери перед её лицом не оказалось.

а ведь должна была стоять тут как тут Мать слегка входит в ступор, это можно представить так, будто вёл собачку на поводке, глядь — а остался только поводок. Свет проходит сквозь Карин, будто она пустое место. Перед этим светом колеблются женские лона, и они пересчитаны духом, — кто же ещё возьмёт это на себя: одни уже слишком стары, а священник слишком занят раздачей облаток, глаголанием речений, пений и глав! Да! И попранием подола своей сутаны. Мать искательно поворачивается вокруг своей оси: где же её кость от кости, которая так хорошо варит? Выкладываешь все силы как женщина, чтобы создать женский образ, гордо ставишь его перед собой, а он вдруг ни с того ни с сего исчезает! Сколько бы человеческих ручьёв ни влилось сюда, в средний проход оцепеневшей и цепенящей базилиски, сколько бы их тут ни валялось, трясина за ними как была, так и останется гладкой, будто тут никогда не ступала нога человека.

Дух жизни был вырван из Карин, но она, бессильно привязанная к Ничто, осталась здесь — и всё-таки не здесь. Мать не знает, в какой Красный Крест ей бежать за помощью в поисках, и она начинает тихонько вплетаться в звучащую песню, вторым голосом, который прогибается под первым, потому что первый — это хронический поток из нового мира на востоке, у них теперь есть загранпаспорта, и они теперь, хоть и с опозданием, могут наконец увидеть себя в лицо во множестве крошечных изображений. Вялый, глинистый, увлекающий за собой всё, он устремился в богатые страны за богатством. Теперь ОНИ как минимум на тысячу лет захватят господство над гробом господним, этим пустым местом, из которого изгнанники, набитые туда, вылетают электрической дугой, как мёртвые. Одна фигура пробудилась в могиле, ещё не успев там как следует обосноваться, сейчас она находится уже снаружи от портала и жмурится на солнечный свет: сколоченный своими руками форт на реке, который разделяет людей, как воду, на два потока, но они потом быстро сбиваются вместе. Слишком утомительно огибать Ничто, которое мы создали, уж лучше войти в него! Своей неприятной сутью обязаны этому свету и мы, поэты, она придуманная, ибо как было бы ужасно, если бы мы вдруг стали личностями.

НУ КАК НЕ НАДОЕСТ то и дело являться! То и дело принимать характер самому давно знакомого, а другим пугающе незнакомого, показываться на глаза в старой заунывной, заурядной фигуре, всякий раз заново! Позади студентки Гудрун Бихлер мотается метла её длинных волос, будто заметая следы. Собственно, они приветствуют лес вставанием и поклоном головы, волосы, они реют горизонтально, словно флюгер, будто пойманные воздухом на лету. Газы иногда заставляют тело взрываться, но в этой молодой женщине они ведут себя прилично, преобразуясь в горючее; на заправке я заглядываю ей в горловину: эта женщина едет на биогазе, безвредном для окружающей среды, максимум через девяносто шесть часов после смерти мускулатура расслабляется в той же последовательности, в какой она перед тем коченела. Ну, и как вам понравился шерстяной сад? Спасибо, хорошо. Гудрун слетает по лестнице, едва касаясь ногами ступенек, лишь изредка отталкиваясь от них, как раньше дети на своих старомодных самокатах. Сегодня подавай их на роликовых подносах, не получив разрешения держать в руках руль даже на старой доброй почве. Мы, старшие, в отличие от них, делаем своим господином сон, который Гудрун, эта одиночка, легко может преодолеть: сон, почему в тебе нет правды, почему ты обман? Вот иногда лежит Гудрун в своей комнате, в которой она разместилась, хотя комната не носит никаких её следов, непонятно, почему хозяйка не сдаёт эту комнату; она уже не раз пыталась, как мне только что сказали, но по неясным причинам никакие постояльцы нынче не хотят здесь поселяться, предпочитая поехать дальше, в соседнее местечко, — в Нойберг, Прейн или в Мюрцштег. В Гудрун сон смотрит тело, а не тело сон (спящему что-то впаривается, но он лежит перед нами беззащитный), и уж если Гудрун приходит в себя, то она сама — сон. Тогда она уходит. Но ей при этом кажется, что она всегда просыпается, в любой момент, и в то же время глубоко спит, как будто её сон — недостающий объект? — и она могла бы себя из него в любой момент добыть, как железную руду, которая ведь тоже спит в земле. Сейчас она в паузе сна (или это пауза в её бодрствовании?), зевая, подходит к окну, наша Гудрун, и вешает голову, как будто кто повесил за окно сетку с Продуктами для охлаждения. Я, вообще-то, хотела придержать это наблюдение при себе, но птицы, с тех пор как я это увидела, больше не взлетают. К их присутствию привыкаешь, как охотнее всего привыкаешь к присутствию, которое, собственно, есть отсутствие, ибо птицы, в конце концов, всегда взлетают, если к ним подойти, хотя это едва замечаешь, слишком слабы их нежные воздушные подтягивания из виса. Ткк, они здесь и в то же время не здесь, но слышишь их чуть ли не постоянно. Сейчас же здесь стало так тихо, не слышно никаких пернатых, никаких животных звуков! Зато повсюду на земле видно этих животных. Поскольку лес так часто передаёт поклоны, что решаешь наконец его навестить. И когда прыгаешь в машину, чтобы последовать приглашению, окружающие, небрежно прикрыв свои манеры курткой или плащом, однако не потрудившись приглушить голоса, как это делает мягкий хлопок пробки, слышат этот слабый звук, будто кто вытащил из бутылки затычку, а это, опять же, оперённое: под колёсами лопаются живые твари. Воробьи и другие мелкие птички даже не пикнут, но вот у хозяйского индюка вчера звук был такой, будто кто ударил по надутому бумажному пакету. И вот лежит птичья каша с кукурузой, которой он перед тем наклевался. Животное распласталось покрывалом, которым приготовилось покрыть другое птичье тело, труп которого лежит теперь в метре от него. Вот так уж повелось, что можно показать горю человека свои сосуды, чтобы оно знало, где его подловят, если он пойдёт на поводу у своих слёз. Я сейчас вытрясу человека от смеха и потом быстро разверну его руководство, которое я крепко привязала к нему с той целью, чтобы он мог одним взглядом охватить свои возможности, которые он назовёт Правдой. То ли ещё будет! Всегда что-нибудь на подходе. Быть человеком — возьмите эту роль себе, она ещё свободна, пока я не размотала этот ролик. А как быть с теми, кто уже не может с нами говорить? Не беспокойтесь, ведь на это есть я.

Через некоторое время отдыхающим бросается в глаза, что птицы больше не взлетают, когда они, Отдыхающие, носятся со своими высоко парящими планами и накидываются на птиц, как воздушные петли. Воздух становится свинцовым и давит отдыхающих. Гудрун, кстати, носит характер старой знакомой, но каждый видит в ней кого-то другого. С ней все здороваются, но тут же смущаются оттого, что приняли её за другую. Каждый из них видит эту студентку уже несколько дней, но, если попросить их описать её, все описания окажутся отличными от единственно верного: что никого тут не было, но все её видели, при разных обстоятельствах. Сейчас, например, она примкнула к тем двум носителям кожаных штанов у тёплой безобидной стены дома, хотя так и не нашла с ними настоящего контакта. У обоих оказался закрыт правый глаз, а левый широко раскрыт, и оба они месили руками свои члены — их повседневная привычка тщательно взвешивать свои сливы и взаимно их друг другу перемывать. Долго ли они так смогут продержаться? Долго, долго. Они, в конце концов, всё время сидят на этих птицах, которые не могут из-под них выпорхнуть. Их руки играют как благовоспитанные дети, не споря, они с удовольствием показывают из жёсткой штанины разбуженного червя, если есть публика, но она всегда отворачивается и думает, что ей показалось; оба одноглазых улыбаются, если улыбается Гудрун. Они высовывают наружу свою ручку от чашки, чтобы их за неё подняли, и у меня такое впечатление, что студентке это кажется совершенно нормальным. Никакой бог не был с нею строг — должно быть, она не повторяла своих ошибок. Однажды она уже была в самом низу, а теперь её снова вынесло на поверхность, и она начинает с начала, свежеподтянутая. В жажде воздуха и жизни она уделяет своим наблюдениям много внимания, поскольку на неё, кажется, никто пока внимания не обратил. Только эти двое парней, которые как близнецы (но смотрят друг на друга совсем непохоже), освоившие мало желательных свойств, и оба одни и те же, непрерывно возятся со своими детородными частями, которые не имеют на головах этих маленьких сорванцов из кожицы, то есть с их плодами и крепким добрым семенем. Но для этого они действительно немного староваты. Они ведь как дети малые! А один из них, тот, что справа, не тот ли это молодой человек, тело которого в прошлый раз, когда Гудрун видела его в коридоре, было цвета киновари и всё было обрызгано калом, может быть от газа?

По крайней мере похож, и правда, когда Гудрун отпустила свой взгляд прогуляться по его ногам вниз, она заметила засохшие брызги грязи, как будто парень заляпался в глине, но это не глина, глина пахнет не так, и ей уже знакомо маленькое животное из домашнего хозяйства, которое лежит на своей кожаной подушке, пока свернувшись и уткнувшись носом, у него сизовато-красная головка, но без шляпы, так, теперь животное выглядывает из-под короткой штанины и приветливо поднимается навстречу Гудрун; но тут же снова, как робкий влюблённый, скрывается в укрытие штанины, как будто он пребывает в неопределённости истории этой страны, загнанный, как флажок, который держит нос по ветру женщины; и опять начинает долбить своего хозяина и стучаться к нему: он тоже хочет играть здесь роль среди других людей, и как можно чаще! Другой рукой, которая на подхвате, часть этого путаного клубка (нет, это не спицы, это червяки, а вы сможете найти тут и бактерии, если ищете их!), как спицей, довольно грубо, надо сказать, вытянута наружу, для этого приходится жёсткую штанину, которая, кажется, покрыта коркой старых отвратительных отложений и странностей (целые поколения мёртвых, должно быть, уже носили эту модель штанишек-подгузников с немецким язычком-подгибом — так называют впитывающую прослойку, у которой теперь есть практичные крылышки, которые защищают брюки, любовно приникая с боков, да, это просто цоканье языком, которым в наших краях любят побаловать! Эти брюки вообще модель для всех альпиносов со времён всеобщего окоживания брюк в этой стране) и поражена домовым грибком, древесный долблёный ствол, по которому, радостно пенясь, змеится ручеёк, чтобы выплеснуться в таз. Так, чуть приподнялись, проветрились, а вот уж снова она, змеиная головка, которая некоторых людей прямо-таки пожирает своими «Одноглазка, ты спишь, Одноглазка, ты не спишь?» (наверху, на лице, — там правый глаз спит), тогда люди больше ни о чём другом не могут думать. Гудрун видит маленькую дырочку на медно-купоросносном конце, от которого мясо отступило дальше, чем обычно, окопав кратерный шрам бруствером; дыра этого вулкана — как старый, давно заброшенный муравьиный лаз в землю, через который насекомые таскали свои тяжести, чтобы спокойно сожрать их в подземелье. И когда гудрун, немного пристыжённая такими щедрыми дарами, повернулась ко второму парню слева от себя, она увидела, что он, зеркально повёрнутый, делает то же, что и его спутник, только прибегая к помощи другой руки. Он поставлен на отдельную конфорку, так что его мясо ещё не скоро закипит, плавая на поверхности, белое, тугое, безволосое, огонь пока не горит, видимо, газ ещё не пустили; Кровь или её эквивалент, который течёт в куске жаркого, нет, варёного, праздно застоялся. И в интервале между поступлением жара, языками пламени и обморочным, безвольным окукливанием проходит столько времени, что носитель пола — только потому, что он хотел бы что-то вынести наружу, — забывает про собственную смерть! И Гудрун не знает, в какую сторону ей сначала смотреть. И справа и слева её приветствуют епископские шапочки детородных органов, которые не могут пользоваться вторыми, дополнительными шапочками сверху.

В то время как кости и перья мёртвых птиц вдребезги взрывались на газоне, брызги древнего кала окропляли ноги обоих парней, с двух сторон обступивших Гудрун Бихлер. Оба они, хоть и не говорили ни слова, но улыбались Гудрун, своей мёртвой коллеге по колледжу мёртвых — вот только где её сумка с книгами и тетрадями? — и протягивали ей с обеих сторон содержимое своих пифагоровых штанов, чтобы можно было взять за образец, перевязать по-своему, снять выкройку и зашиться. Они — отцы своих невоспитанных маленьких дрочунов, которых они сами побьют сами и приласкают. Гудрун, которая раньше и представить себе этого не могла, протянула пару пальчиков, как будто кто-то вёл её руку, и просунула их в штанину стоящего справа мужчины (уж не один ли это из сыновей лесника или другой? А другой, может, студент?), и тот немедленно вкладывает ей в руку нечто горячо рекомендованное. Но поданное холодным, как из морозилки, нет, даже ещё холоднее. Оно пролежало в земле больше пятидесяти лет, и так бы оно и чувствовалось, если было бы способно на чувства! По моему мнению, и кипячёная вода, и машины, и личная гигиена представляют собой потенциальную опасность, поэтому: оставьте всё как есть! Возникший было у Гудрун аппетит побороло. Его побороли колбаса. Она твёрдая и качественная, но ледяная, жёсткая, не укусить, и если присмотреться, а для этого Гудрун пришлось присесть на корточки и поднести этот предмет молодого человека к глазам, то этот с виду целый, тутой свиной шланг испещрён червивыми ходами, червоточинами, крошечными норками; там, внутри, просто кишмя кишат твари, вплоть до трёхсантиметровой длины, поскольку при поверхностном вентилировании патогенные микроорганизмы не дезактивируются! Вот это существо, например, которое производит из себя так много существ, оно ведь, со своей стороны, живёт от других организмов; Гудрун удивляется, что не испытывает отвращения, она есть какая есть, и её пристальное разглядывание этой белой части родового органа с его узким отверстием жизни, отверстием сока, через которое жизнь уже незнамо сколько раз входила и выходила (но никто не видел, как она, эта гурманка, выходила, как возвращалась, в какие места заглядывала, и мы этого не знаем!), не вызывает в ней ни омерзения, ни оторопи. Этот грубый мясной продукт, который попал на рыночную площадь Гудрун, чтобы выставить себя на продажу, этот компактный воловий биток из кожаной шкуры, который сейчас ещё благопристоен, но всё может быстро измениться, поскольку Гудрун берёт его в руки. Животные хотят наружу, они сгорают от нетерпения, хотя огонь уже весь вышел и его задачу взяла на себя морозилка почвы, которая не есть родина. И в то время как бедные птички и ползучие твари лопаются под автошинами, с трудом скачущими через садовые ухабы, тысячи крохотулек, кишащей кашей выползающих из-под кожи молодого мужчины, как кровь из-под раздавленных ногтей, попадают в Гудрун, радостно приветствуя тех, что уже там, выползли из земли ещё раньше. Этот гибкий детород должен признаться, что чувствует себя прекрасно, с тех пор как угодил в рот присевшей на корточки Гудрун. Что-то капает с её подбородка, она никогда не делала ничего подобного, её нынешнее выступление здесь ни о чём не говорит, и всё же она через эту толстую соломинку вытягивает что-то — эта жажда ей мучительно стыдна, — что приводит её в сомнамбулическое состояние. Она поднимает взгляд, кровь течёт по её подбородку, как будто её рот был насажен на острый кол; подобно куче горящего хвороста, она раздувается, имматериально, вверх по стене. Что-то белёсое, наподобие яичного белка, капает из брюк, рот весело смеётся, нет, ещё нет, сейчас пока другой на очереди, второй диобскур, который развернул к себе голову Гудрун, как куст лохматого салата, и притянул вниз к своим чреслам, где происходит то же самое, только в чуть другом варианте. Праздничное угощение замешено, зачерпнуто и положено в рот Гудрун, такой большой! — «маленький человек, что дальше», что ты смотришь на меня своим блестящим, красивым и честным глазом, из которого выступает «да»? Оба кожаноштанишника вдруг забеспокоились, поскольку они наконец выложили Это; второй, соответственно, только собрался это сделать, и особенно забеспокоился один из них, поскольку у него была неразборчивая буква из яичного теста жизни и он не мог пустить её плавать в полный рот супа, эта первая и одновременно последняя буква, которая тем не менее должна стать записью чего-то нечленораздельного (крика, длящегося до сих пор?). Оба парня образуют ворота, один показывает себя наверху, это дума, другой насадил голову Гудрун на свой маятник, и Гудрун исчезает за горизонтом, большая женская мысль, которая, хоть и породила однажды вселенную, всё же закатилась. Голова Гудрун вертится туда, вертится сюда, как качели «мальчики-девочки» в метеобудке: то один пол выметет наружу, то другой, при этом навеки отдельно один от другого, смотря по тому ветру, по какому люди держат нос, кого они должны сейчас убить, а кого пощадить, от одного молодого человека к другому; да, она, Гудрун, вдруг разом стала самой могущественной из них всех, поскольку она может их распробовать, отторгнуть или принять внутрь, каждого на его месте выводя из себя. Её требование означает, что оба эти молодых человека должны себя выставить в автоматизме вечного повторения. Так что имеется два заявителя; которые играючи бросили Гудрун свои плоды, — кого же из двух она возьмёт? Она, я думаю, возьмёт здесь всех. У неё есть на это право, братья, коллеги или кто там они есть, которые суют ей в руки и в рот свои знаки, и теперь Гудрун охраняет её Единственного, её мальчонку, которого она гоняет туда-сюда во рту, отведывает, минуточку, пожалуйста, сейчас родится жизнь, но не пригодится, она тает, уходит в дым, в данном случае в звук. Каждый из этих тугих белых сучьев с криком ломается во рту Гудрун, и вот уже они лежат в своём молочке и семени, ещё больше слов возникает у меня из-под пальцев. На помощь! Да, в порядке, лучше впишите сюда ваши!

Которые иначе не были бы сказаны. Начатые с искры, возгораются в пламя пенисы обоих мёртвых, тянутся в рост в рот Гудрун, лудят её глотку, которая тоже давно уже мёртвая; каждый из этих членов остался на прежнем делении шкалы и больше не растёт, поскольку он выгнан из маленькой «Винер Циммер», под шумок, и его ещё гонят, и пьют, и шум по-прежнему стоит, как пыль столбом. И Гудрун упивается маленькими венами, что прорисованы на крайней плоти этого полового отпрыска; однако смертельная болезнь, смертельный яд, она провидит большее, чем чувствует на вкус, она провидит жидкость, что бьёт из дупла ветки. Это как птицы, которых давишь, а они даже не думают взлетать. Кто отгадает это? Как канат в фокусе индийского факира, оба поднимают вверх белые фитили могильных светильников, и Гудрун пускается в восхождение, но перекладины лесенки проваливаются под ней, разверзается приветливая пасть собаки, и Гудрун отбрасывает в траву. После этого она встаёт, протирает глаза: где это я? — груди по-прежнему вывалены из чашечек бюстгальтера, она их ещё не заправила, и она всё ещё стирает бельё в кухне, а молодой человек снаружи, не в силах снести тяжесть своей взрослости, рвётся внутрь, чтоб разделить её с ней. Он пялится на неё половиной лица через затемнение окна (это накладка), поскольку её грудки-дудочки, выдувая ему неслышный марш, вырвались вперёд из своей жирной упряжи.

А ведь за парнями, кажется, стоит ещё один, и она его откуда-то знает. Может, видела в отпуске, который уже был, или ещё увидит в том, который будет? На дискотеке? В читальном зале? Гудрун Бихлер прикрывает ладонями фрукты, которые будут надкушены чужими глазами и для этого высунулись из своей грудной клети, чтобы ответить на внимание. Молодой человек перед окном обнюхивает женщину, правда взглядом. Пена выступает в уголке его рта, будто он уже проглотил плоды, которые она ему в известной мере преподнесла на блюдечке, но почему пена такая тёмная, как будто парень только что ел чернику? Почему этот мрачный сок тянется из его рта, как нить, которую он потерял в разговоре? Что это, опять же, за тёмная верёвка проступает у него над губами? Теперь слышен прибой волн, ах, это всего лишь ручеёк беседы, выпавший из своего ложа, шум ручейка приближается, я уже слышу его, он поднимается по лестничной клетке, смех, зажатый было перилами, снова вспархивает и забегает вперёд. Гудрун привстаёт на цыпочки — кто это там идёт? — молодой человек перед окном тоже невольно выпускает белые титьки с малиновыми пуговками из поля зрения (хотя оно и поддерживалось в рамках корректирующими контактными линзами), он расстроенно слизывает потёк в уголке рта, цвет которого, кажется, настоящий. Гудрун потягивается, оттягивает атласную посуду лифчика и набивает гильзы реквизитом, при помощи которого проделывала фокусы со взглядом молодого человека, потом рассеянно стирает несколько капель воды со своих рук; тут поднимается по лестнице с шумом и смехом целая группа, и он с каждой секундой поднимается выше, шум. Вот кто-то затаился за поворотом, где перила обрываются и брешь кое-как залатана шпагатом. Что за гремучая пытливая группа карабкается вверх, чего им надо, кто здесь ещё живёт, к кому могут явиться эти гости, вот уж появились первые, и быть того не может.

Ведь это, в принципе, всего три-человека, так господь судил, когда творил самого себя, один из них — ребёнок, явно мальчик, в обычной спортивной одежде, всюду короны, полоски, зубцы, аппликации мультипликаций. Все эти вырезки и куски глыбами ослоняют его ноги, озмеяют его маленькое тело и с каждым шагом вверх орошают пустоту лестничной клетки. Капли блестят на затёртых ступенях, лицо этого мальчика пусто и лишено выражения, но этот грохот! Шум этой маленькой толпы заставляет весь дом содрогаться, будто на каждый освобождённый ими сантиметр напирают сзади новые следы; как будто сквозь стены с криками ломятся гекатомбы едоков и постояльцев, как будто каждое место на лестнице занято испуганными пассажирами «дороги привидений», которые палками отбиваются от чего-то ужасного, от думы, от власти, от верхов, от низов, от среды, от рук, от ног и конечностей. Эта дикость дошла и до нашей улицы, мы уже видим бельмо в глазу, напряжение жил, готовых к прыжку, двужильные крики распахнутых пастей, машущую руку, нет, две, три, десять, сто, и всё же: их только трое, три человека, два с небольшим! А теперь скажите, что вам здесь нужно! По каким каналам вы сюда приплыли, какое движение движет вами, какой источник вы с выражением сожаления снова захватили, какую Стену опять растворил ваш застой, лишь для того, чтобы вы побыстрей перешли все границы!

ИДЕАЛ, к которому надо стремиться, — это искусственно произвести хоть кусочек био, который мог бы тягаться с продуктом, выросшим на человеке. В искусстве, технике, науке они тянутся к подобию творения, склоняясь над мензурками и чашками, но где красивый материал явлен в настоящем виде, там он растоптан, вскрыт, растерзан, обожжён, отравлен, обведён вокруг пальца и отгружен. Ни один челов. волос не спряден из наших безумных идей, даже этот продукт находится в потребительской корзине, подвешенной слишком высоко, и учёные подпрыгивают, чтобы своими слабенькими ручками отложить туда яйцо, сваренное вкрутую. Они создают искусственное ухо, но оно совсем не похоже на настоящее. И парики из искусственных волос такие электрические, что их уместней использовать вместо карманных фонариков. Но всё же есть, вдали от нас (да вот он, Дальний ледник, постепенно истаивающий!), гигантские склады, забитые трухой разбитых черепков, навеки отнятых у их первопричины, отца-скальпа. Вот лежат частички волос, вырванных из почвы черепа, не пробуждённые из их могилы, а преждевременно выщипанные из живой костной массы, состриженные, сбритые, — от таких вещей никто не потеряет coif, или всё же лишится его? Волосы всегда напоминают о юности, которая минула! И у господина Эйхмана, этого служивого, который брал людей за живое так, чтобы оно уже не очнулось, тоже, наверное, выпадали волосы, и он ничего не мог с этим поделать со всем своим огромным лагерем, который основал вместе со своей коллегией. Так мы и живём в лагерной общине тел, очков, зубов, чемоданов, кукол, плюшевых мишек, и они нам не помогают, но и не мешают. Ни ангельское, ни менгельское себе не пересадишь, даже с освежающим вкусом мяты тик-така, который нужно съесть, если хочешь почувствовать рост. Я исключаю здесь пересадку органов. При которой лечащий врач должен заполучить продукт ещё живым, с таким осторожным обращением, на какое он не мог рассчитывать при своём изначальном носителе. Вот демонически парят цилиндры термостатов, в которых дышат почки (Юрг, я хотела бы, чтобы тебе достались те, что предназначены для тебя!), вот поднимается вертолёт, играючи попадает на небо, снова приземляется; и множество ступней в белой обуви, которую нежно гладят такие же белые штанины, словно своих любимых близких, с которыми только что обошлись несправедливо, торопливо шагают, не слетая с катушек. Не надо сдавать никаких деклараций, когда осердие плещется в ванне, дышит, бьётся, мыслит и снова родится на свет в качестве плантата и будет вести счёт на миллионы, наша врачебно-сестринская команда сыграна как нельзя лучше. Так точно, господин главврач!

Только складские залы с биомассой, которая больше не имеет ничего общего с биологией, поскольку её размеры намного превосходят человеческие мерки (тут многое сошлось от многих миллионов, которые слоями, как в среднем слое земли, напластованы друг на друга), находятся здесь, наше глиняное войско; они сделаны из праха, и наш никогда не стагнирующий каблук роется в куче из разбитых стёкол очков: целая фабрика очков в её безграничной жажде размножения и производства не смогла бы искрошить такое количество стекла и сделать из него многометровый слой, на котором можно стоять и топтаться в кроссовках. Тогда как человеческая пыль, на которой некогда сидели эти очки, чтобы блестящие глаза отражались на бумаге или могли с удивлением открыть в ледяных водах жизни, куда их непрошено кунали, что очки, несмотря на этот кунштюк, с нас не слетели; тогда как эта пыль из людей, значит, поднимается ради избавления, в котором, однако, нам было на сей раз отказано из-за одной европейской вершины, на которой Отец Сыну наконец вынужденно открылся, и направляет на нас своё внимание, — я не могу отделаться от впечатления, что она, ну, эта пыль, начинает печься о НАС, как хорошая домохозяйка! Она странствует вечно, бесконечно из земли в мерцающий свет дня; наподобие магнитной силы начинает без разбору цепляться ко всему металлическому, и железные опилки из мяса поднимаются, чтобы устремиться через двери проекционным лучом с пляшущими в нём пылинками и спастись, микротомы, всадниками Апокалипсиса вырваться на рыцарский двор, полный ликующих отдыхающих, и налететь на тех, кто ничего не может, но зато всего хочет, во всяком случае всегда именно того, что им не по карману. Пыль снова входит в мясо, чтобы мёртвые опять могли стать самими собой и в то же время собственными потомками (и наследниками). Многие уже ушли и больше не вернулись, я не поступлю несправедливо с кем-то, если скажу, что так действительно бывает. И разве Ещё Не Осуществлённое не стоит того, чтобы сейчас наконец решиться? Ведь нельзя сегодня поднимать флаг открытого огня, ибо тут же кто-нибудь сгорит, и телевидение, радио, газеты будут причитать над ним, как это было не так давно с пятью женщинами, ибо немецкая молодёжь, похоже, после многих лет наконец прожарилась, её наконец допекло после всех отпусков и съеденных гамбургеров, и теперь они кладут на решётку гриля других, чтобы съесть их. Недаром людей называли недавно колбасками! Пожалуйста, садитесь и устраивайтесь поудобнее! Даже если бы от мёртвых оставались одни молекулы, вам пришлось бы подниматься по лесенке, чтобы сесть поверх кучи, как прибывшие последними, по правую руку от бога, который окружил себя помощниками для подстраховки, — в конце концов, каждый ремесленник имеет одну или несколько «правых рук», которые подпольно работают на него, поскольку сами они прогорели или, к сожалению, беспечно обошлись со своими кредитами. Сейчас вы станете свидетелями, как внизу, у набережной, на Дунайском канале, транспорт с бабушкой Эльзы и некоторыми другими бабушками, дедушками и детьми и внуками свернёт за поворот и пропадёт. С глаз долой, но не из сердца вон. У Эльзы дырка во лбу, так как опять сегодня ковырялись в голове. Ещё несколько плачущих детей должны прийти от улыбающегося и демонстрирующего зубную щётку врача, чтобы был достигнут эффект абсолютной улыбки. Все эти далёкие образы больше уже не увидеть, хотя души в них отчаянно сгорают в вечном огне, чтобы дымом привлечь к себе внимание. Какими качествами должен обладать фитиль, если он всё ещё, после пятидесяти лет, тихо тлеет и, кажется, решается что-то раскрыть, — чу, дверь приоткрылась, дохнуло прохладой, на почтамте обнаружились пакеты, присланные наложенным платежом, и их вдруг забрали, хотя они давно просрочены и, собственно, должны были уйти обратно в Никуда: складка времени, которая, кажется, разом разгладилась.

Лестничная клетка тиха, как шахта, в которую спустились горняки, она прокоптилась, ведь это старый дом, и в нём образовался пищевод, из которого люди как деликатесная начинка заглатываются их собственными квартирами, где они потом сами изводятся по более просторным упаковкам, может даже по собственным домам с садиком. Ребёнок взбегает по ступеням вверх, размахивая над головой сумкой со своими купальными принадлежностями, пиная что-то невидимое своими новыми бетонными ботинками, которые свинцово заглотили в себе ступни ребёнка. Дух мёртвого набрасывается на лодыжки, там мощные ботинки зашнурованы слабее, так теперь в моде. В зрачках мальчика ничто не отражается, свет не входит в них и не выходит. Магазины снабжены надписями, но мальчик им больше не верит, хотя знает их лучше, чем хобби своих будто лобзиком вырезанных из экрана телевизора родителей. Мальчик точно промеряет шагами путь на второй этаж. Молодая женщина с плакучими, стекающими вниз волосами стоит за занавеской и следит за ним. Все квартиросъёмщики этой лестницы как по команде поднимают головы от телевизоров, ибо «ждите короткого сигнала с неба, потом говорите», — должно быть, что-то случилось с коллективной антенной, не так часто что-то коллективное так единодушно приветствуется, как это проволочное сооружение вместе с его пылкими светящимися приверженцами, тарелка на крыше, в которую навалено достаточно еды для нас всех, прямо над капающим бельём, из которого мы уже завтра будем выглядывать, глупо хлупая глазами в надежде, что на одежде не осталось пятен после того, как мы, овцы, голову положили на плаху передачи «Погодите про погоду…».

В этом мальчишке, два часа тому назад растерзанном в воде, остался только пластиковый продукт его телесного образа, но в нём ещё прыгают свойства, по которым его можно узнать. Хотя на лестничной клетке довольно темно, от него исходит некое свечение, как от гнилушки. М-да, значит, у него просветление в голове, на тот случай, если ему придётся писать сочинение. Добрые учителя постарались на славу. Внутри семейного гнезда его родители оплакивают перед телевизором судьбу ребёнка, который утонул в бассейне, лицо маленького мёртвого якобы ужасно отделано. Ему, кажется, вырвали сердце. Оно плавало чуть в стороне от послушного ребёнка; неужто теперь придётся охранять бассейны или вообще отказаться от спорта? А игровые площадки, где наши любимые, иногда вредные дети, которые так дороги нам, чтобы жить для нас дальше, бросаются друг в друга песком? Родителям следует лучше смотреть за своими пожитками. Сейчас они открытым огнём испуганно пылают перед телевизором. И могут представлять опасность для соседей. Их сын ведь тоже плавает сегодня со своим классом! И даже в том же бассейне. Мать бросается к телефону, но ребёнок, с которым она годами мучилась, уже жмёт снаружи на звонок. Позор перед органами предотвращён, мать бросается к двери и заключает своего холодного ребёнка в объятия, тогда как голос теледиктора дрожит и он беспомощно оглядывается на свою черноволосую партнёршу, чтобы она ещё немного налегла на свою красоту и стройность (тебе-то можно!). Парная конференция двух сильных независимых духов опять удалась, а у нас больше нет ни монетки, достаточно малой для того, чтобы поквитаться с телевидением той же монетой. Никогда эти говорящие головы не собьются на гадость, всегда полны сочувствия и делают лишь маленькие злые оговорки о явных ужасах, которым хотят оказать свои вечерние попечения. Но перед лицом ритуального убийства в венском бассейне, при котором даётся напрокат вечная жизнь, а та, что была, ломается через колено, снова оживает расцвеченный огнями дух этой высокой пары, чей образ сейчас появляется как живопись по стеклу, — простите, где можно купить образцы? Главное, что свой ребёнок снова дома. Не знает ли он что-нибудь об этом ужасном событии, которое случилось сегодня где-то неподалёку от него? В том же бассейне и в то же время, где этот бедный мальчик должен был находиться — или не находился? Так, теперь этот мальчик в руках своих родителей. Он устремляет взгляд на мать, но что-то в этом взгляде не так, мать не может сказать точно, что именно. Я могу ей помочь: в зрачках нет отражения, которое могло бы послужить к пониманию того, что творится за ними в голове. И родители это всегда знают, когда смотрят на своего ребёнка, этого единственного из многих маленьких ангелов, который, вместе со своим дружком, который тоже копит на мопед, однажды передавит (своими руками смастерённая удавка из двух гвоздей и шнура) одному двенадцатилетнему глотку и при этом наполовину перережет. В нашем случае его опередили, время не играет для нас роли. Маленький труп закатают в старый ковёр. И быстренько-быстренько наверх, в муниципальную квартиру бабушки, которая сейчас как раз сидит в кофейне и бахвалится своим внуком, который есть чистая человеческая душа и случайно в этот момент пролетает над ней, так уж бывает, когда хвастаешься бабушкиной сберкнижкой. Несколько шкафов быстро перерыты малолетними преступниками. Ключ они взяли у своей жертвы, душа вышла вместе с ключом и теперь осматривается, делает несколько шагов, чтобы размять ноги, но без этой души ребёнок не может стоять на ногах. В каждом человеке однажды рождается сила, дело лишь втом, чтоб суметь обратить её против соседа. Ведь немногие знают, для чего у них сила, помимо того, чтобы собрать машину или взломать её или где-то из чего-то пострелять. Югославские бомбардировщики над Грацем? О нет, только не это! Но это лишь перефасованное и снабжённое новым сроком годности мясо (соевый пептон-бульон раздать в 100 частей и в течение 18–24 часов выдерживать при температуре 42 градуса Цельсия, вы будете удивлены, что из этого получится!) нескольких мёртвых, среди нас их гораздо больше!

Родители радостно обступают своего якобы целого и невредимого ребёнка, чтобы тут же снова запрячь для своих целей: врач или адвокат. Как зачервоточивший кусок древесины, маленький неуч идёт в русло своего ложа, которое родители прорыли ему рядом со своим диваном. Мать осведомляется, можно ли и ей вырвать своё сердце и преподнести ребёнку на тарелке, а на гарнир есть спагетти. Он не хочет? Тогда есть ещё яичница-болтунья на выбор, который так ценит вся семья. Мать с отчаянием отмечает, что её стряпня отвергнута. Ребёнок, кажется, не чувствует себя обязанным давать какие-либо объяснения, неужели он был в Макдоналдсе и ел там картошку фри с руки из дарохранительницы, от людей, которые носят весёлые шляпки и которым недолго обнажить себя до самого их атомного ядра в сокровенной глубине души, как это делают родители, ища козырь, которым они могли бы уязвить ребёнка? Неужели сын, на мгновение сорвавшись с поводка семьи и истории, подсел на цепь гамбургеров? Маленький нормированный и формированный европеец, которого будут пичкать проштампованной едой, пока протеины не полезут из его полового отверстия. Маленький св. Франциск. Не заблудился ли ребёнок в ковчеге и не принял ли крещение не в том отсеке во время потопа в бассейне «Дианабад»? Сын только улыбался в ответ на все вопросы, будто произнося «Чи-избургер», и ни за что не хотел разгласить, что произошло, разве что получит игрушечную автогоночную трассу, о которой давно мечтал.

Разом это местечко Христос будто крышкой прикрыл. Движения родителей замедляются, что-то перешёптывается поверх нас, ни о чём не подозревающих, и гигантское волосяное плетение от миллионов мёртвых, иные из которых были и хороши собой, как в сказке о заколдованной уснувшей принцессе, стало опускаться по стенам, вязаная лестница, вслед за которой могли приковылять и прежние владельцы этих стен — смущённо, потому что в них вломились, как с неба свалившись, в сапогах и с хлыстами. А снаружи ничего не заметно, тишь да гладь. Женщину пугает внешний вид её супруга. Будто тьма обрушилась, она вдруг стала видеть лишь смутные его очертания. Снаружи за дверью кто-то радостно скачет, надеясь как-то выделиться. Потом тишина, из которой выпрыгивают хищные ротики, будто хотят поучаствовать в домашней беседе. Но это всего лишь «Золотые горлышки», которые бьют из телевизора своими шлягерами, огоньки, которые хотят в контактной передаче заключить между собой знакомство; сейчас они показывают, какими огневыми они могут быть, когда вынуждены производить на нас впечатление через телевизор. Ведущий освобождает своих кандидатов и кандидаток от всяких переговоров, потому что хочет говорить один. Он даёт им лестные задания — единственно для того, чтобы они могли профилировать себя как члены благородного общественного круга, которые добровольно оставляют других в покое. Семья заинтересованно смотрит, хотя вряд ли ещё что-то видит, эти Трое, в конце концов, уже нашли друг друга, им уже не надо больше в сказочной свадьбе взбивать друг друга в пену, как бы им этого ни хотелось, хотя бы из-за красивого платья, которое потом будет оставлено им в подарок; O.K., игра идёт на жизнь или деньги (другим не приходилось ставить себя перед таким выбором, темнота — вот всё, что их ждало, глупое ты немецкое телевидение, что ты наделало, ты вложило в людей свой залог, как муха откладывает яйца, ну да, в тебе-то хотя бы тепло и светло, а тут уже лопается кожа, поскольку на поверхность поднимаются, подобно ангелам, личинки и личики, ведущий передачи уже совсем окрылён успехом!). Телевидение отмеряет всем нам время, мы попали в его путы, потому-то наши планы такие злые и уродливые, что мы, отяжелев от навеянного нам золотого сна, не видим, что творится у нас под носом.

Там, в углу, стекает вниз эта тёмная жидкость, которую родители мальчика, однако, не видят, потому что таращатся в ящик для дураков. Кажется, что-то торопится вниз, чтобы добраться до безопасного места на полу. При этом присутствуют два зрителя плюс их произведение. Малец — единственный участник на поле телевизионной игры, который смотрит не на экран, где видимость подкрадывается к людям ощупью, с кнопки на кнопку, чтобы они забыли про свои обязанности и сдались без сопротивления, в удобной ручной упаковке. У ребёнка совершенно тёмные глаза без зрачков, он уставился ими на ручеёк, который быстро ширится, выбиваясь из темноты комнаты, тогда как на кухне рутинно ротирует посудомоечная машина, выщелачивая, вылущивая и выхолащивая красивый фарфор. Наконец-то отец, которому положено бдить за своими родными, что-то учуивает и против ветра, который напустил конферансье (наверное, он думает, что совсем один — там, где он этому предаётся!), настораживается и спрашивает, что это и где это, уж не у верхнего ли соседа ванна дала течь. Тот и без того считает, что ему позволено срать нам на голову Отец устремляется с дивана, который недавно заново обили. Вот он входит в поток. Но и там, в тени, назревает какая-то течь, будто кто-то пролил там своё молоко. Палец отца, которым он туда сунулся, становится красным. И тут эти волосы! — которые в первую голову отвечают за нашу красоту, почему мы и должны правильно выбирать шампунь и ополаскиватель. С потолка комнаты стекает кровь с волосами, щупальца принципиально иного существования. Впечатление — сильное. Ого, человеческая масса, которая вместе с тем взрывает всякий человеческий масс-штаб, хлынула в эту телевизионную комнату и медленно, но верно выходит из берегов. Кто бы мог подумать: то, что происходит на экране с верхушкой наших братьев, может произойти и с нами, и даже может пробиться на экран! Событие пока что держится и придерживается меры (умеренность в установлении меры. Подлинность — мера всему), но уровень на нашей водомерной рейке ползёт к катастрофическим делениям. Отец влагает персты (неверующий, как десять апостолов, которые знали Иисуса лично и не могли себе представить, что он станет таким знаменитым) в стену, но уже нетвёрдо стоит на ногах. Волосы падают с потолка уже повсюду, будто сено мечут в сарай, и здесь его надо подбирать вилами, поскольку это субсидированный отечественный продукт, который сопутствует нашим мыслям и всё прибывает: ведь волосы коренятся близко к мозгу и наверняка нахватались тайн, которые потом разнесли по свету дамы и господа в штирийских национальных костюмах или весёлых суконных шинелях. К тому же люди теперь беззастенчиво сводят знакомство с пуговицами из человеческого рога, так точно, и одежда отчётливо говорит по-немецки, и она нещадно бьёт, когда говорит с нами цветочками своих галстуков. Теледиктор и его чёрная дама должны ведь диктовать нам, что делать и что смотреть. Их слова отполированы скребком. Эти люди не держатся подолгу и предназначены для скорого употребления, они всегда в наличии и восполнимы.

Мать вскакивает, пастушка, у неё у самой волосы встали дыбом, подбегает к отцу, поскольку вторая мысль матери — защитить своего косудёнка, однако толстая коса Гретхен, которой мёртвая женщина когда-то напрасно пыталась замаскироваться, прибегая и к костяной ручке зонта, и к защитному приёму, каким владеют все Гретели в наших местах, эта коса теперь сброшена якорем матери на голову — момент, я вижу, мать зашаталась и рухнула! Как же тяжела нам история нашей родины, если мы норовим торговаться даже сами с собой! Отпускники из-за границы отворачиваются и покрывают головы, — как они могут снять с нас мерку и брать пример, если мы сами постоянно срываем все свои меры? Они даже не хотят произносить наши священные имена, и так и надо, поскольку мы ведь сами себе боги. У нас нет точек соприкосновения, чтобы с нами мог связаться каждый, кто захочет. Кровь бурлит и завивается всё более тугими белокурыми жгутами, которые в огне чернеют, так, готово, теперь пора: весь народ Авраама сбрасывает свой волосяной покров, Красное море, которое второй раз уже не расступится, поскольку слишком многие пытались выхлебать его большими костяными кружками, старый местный обычай таков, что после того, как соседи в пивной потягаются между собой на пальцах, они могут говорить друг другу ТЫ. Пиво при этом тоже пенится, оно ещё только наполовину вылилось из бутылки, а тут уже такое! Вообще, телевидение могло бы давно предотвратить эти ужасные злодеяния, потому что мы могли бы наблюдать самих себя в перекрестье прицела. Мать вслепую ощупывает лежащего в постели сына, и вдруг оказывается, что он вдвое больше её самой. Мать, выпучив глаза, смотрит на него всё своё последнее мгновение — должно быть, это конец сотворенного мира; где её муж, жопа, который всё это натворил? Но он сам лежит, поверженный, словно пожертвованный, на полу. Никакой отец («Мы оба вернёмся из шахты домой») не принёс бы богу в жертву своего сына, потому что никакой бог не потребовал бы этого от него. Но МЫ это сделали! Мать падает, и мать-отец разом принимают облик сына. Их участь не так печальна, ибо как раз началась телевизионная реклама, когда можно поднять голову с плахи в промежутке между двумя лобными местами вечернего сериала и дать на себя пописать. В основе этого рекламного телевидения лежит огонь невежества, который так и хочется потушить, чтобы мир наконец вернулся в Ничто, м-да, заблуждение: не оно носитель зла, но и впадать в него не надо уж так часто. А то ещё купишь, неровён час, не ту марку автомобиля.

Сено волос теперь так и мечется, уплотняясь в стога, и душит эту образцовую семью, которую мы специально подыскали, чтобы выстроить вокруг неё наше здание, их разметало, как горшок мечет цветы, забило ими все щели комнаты. Последней в это пришлось поверить и автомобильной рекламе. Одна из красивых, поблёскивающих лаком машинок для езды с милым личиком говорит о своей низкой потребительской и высокой цене общения и связи, из всего духа человеческой массы высвечивается маленькое светлое пятнышко, в котором стоит ребёнок и смотрит, как родителям приходится скрываться без права возврата из-под их сооружения. Автомобиль между тем поставлен в средний класс между духовными инжекторными и воздушными карбюраторными, ибо машины высшего класса, эти боги и спасители, рекламы избегают, чтобы не гневить остальных людей и не доводить их до производства избыточных газов! Ребёнок голыми руками раздвигает волосы, легко, как занавес, переступает через родителей и протискивается сквозь плетения, которые выросли на его маленьком мире, слишком долго отвёрнутом от солнца из-за тайного сговора (по утрам прибор слишком часто работал впустую, а его хозяйки не оказывалось под рукой, потому что она ушла за покупками). Теперь мы должны направиться к двери и посмотреть на другую персону, которая там ждёт, пожалуйста, поприветствуем.

В ночь с 14 на 15 ноября сего года мои старые родители и я были подняты из постелей и отправлены на сборный пункт. Мой 75-летний отец в ответ на простой вопрос о полномочиях одетого в гражданское представителя органов был избит. В последующие дни он должен был получить аудиенцию у вас, господин рейхскомиссар, но не был к вам допущен. Чувствуя себя поэтому полностью бесправным и беззащитным, он в этом отчаянном положении в тот же день покончил жизнь самоубийством в саду своего маленького деревенского домика. Мой отец был коренной венец, за свою 75-летнюю жизнь не преступал ни политических, ни иных законов. Он имел безупречную репутацию и славился своей порядочностью.

Комната, в которой так тихо и всё же так много говорили, теперь кирпич из человеческих останков, который сидит у нас в печёнках и давит нам на уши, а реклама шампуня от перхоти так и будет взывать к сердцам и бумажникам тех, кто сейчас распахнёт дверь — по крайней мере, судя по звуку. А может, никто и не заметит; что лавиной волос завалило всю семью вместе с их пожитками. На лестничной клетке, во всяком случае, ничего не заметно. Бывает, лежат уже настоящие мумии, не открывая больше ни окон, ни дверей, это граничит с высокомерием — думать, что кто-то будет нами интересоваться после того, как мы исчезли. Так, например, выпадают из мира те женщины, которые не смогли вовремя использовать свои тела, эти горящие артикулы, хотя получали инструкции по их применению. Каждый человек — собственные покои, а другие лишь преспокойно учиняют там беспорядок.

К двум женщинам, которые болтают, перегнувшись через окно во двор, возвращается ребёнок. Одна из них — Гудрун Бихлер, она с любопытством вышла из квартиры в коридор. Убитая сестра, которую она сейчас обняла за плечи, закрывает шею ладонью и то и дело слизывает из уголка губ набегающую кровь. Гудрун Бихлер и мёртвая медсестра, проводница смерти и её подопечная, которую забрали, чтобы из ячеек сети смогли вылупиться ещё несколько куколок и проникнуть в пространство и время, откуда они были изгнаны — слишком быстро, даже не заметив; итак, обе женщины, почти ещё девочки, смотрят сквозь грязное окно коридора вниз, на замощённый пластырями булыжников двор. Там очередная группа дожидается своей экскурсии, мужчины и женщины в неброской уличной одежде. Мужчины не воюют и не охотятся. Женщины не оберегают и не используют. Они праздно слоняются, шаблоны, из которых уже второй раз вырезаны очертания людей, теневые портреты в стене, от которых отступились их школьные товарищи, — это не фокус, ведь можно расщепить даже атомы. Если уж столько людей могло исчезнуть, не вызвав в оставшихся никакой тревоги, какая обычно поднимает вой, стоит только задеть крыло машины (такое слышишь на каждом углу), то ведь некоторые из исчезнувших так же незамеченно могли и вернуться и снова попасть нам прямо в пасть — капающая, свежеразмороженная добыча. Но этого не получается, тогда из нас тут же разражается война, и мы вынужденно начинаем знакомиться между собой и становимся пацифистами, теми же, какими и были, только иначе. Мы объявляем неделю открытых дверей, чтобы надавать чужим по ушам, никуда для этого специально не отправляясь. Такое прощание далось бы нам тяжело, наши семьи были бы вырваны из привычного уюта, потому что одного члена не хватало бы. И самолётные диспетчеры почему-то всё бастуют. Кого мы не знаем, того ведь у нас и не отнимешь. Вкуснее всего есть дома. Поэтому теперь может статься так, что войны больше не будет. Нет, мы никуда отсюда не уйдём!

Обе женщины тихо смеются и прочёсывают воздух своими волосами. Ребёнок бегает рядом с ними. Повсюду на его теле видны тонкие линии, по которым он был разорван в воде и снова составлен, правда неаккуратно. Над земными останками склоняются судебные медики и криминалисты и вежливо спрашивают себя, не мог ли допустить преступник какой-нибудь ошибки. Вообще нет такого прибора, при помощи которого можно было бы так быстро разложить (растерзать) тело. Только человек-мясорубка мог бы сотворить такое. Если бы мы захотели удалить то огромное количество персонала, которое некстати светит в нашей комнате во все углы, то мы бы точно нашли лучшие, более щадящие средства для этого. Наши соседи жестоки, они на наших глазах бесцеремонно плюют свою кровавую пену на пластыри булыжников, которые и так уже все пропитались кровью. От нас, дарителей, требуют товары, но мы и сами ни повернуться, ни разгрузиться не можем. Я ведь только синхронизирую то, что было сегодня. Завтра будет по-другому, но похоже, или наоборот. Никто не должен нас, ищущих, которые уже были взяты на семена из другого ищущего (как там говорит поэт? Не ты смотришь в телевизор, а телевизор глядит на тебя!), лишить удовольствия смотреть на самих себя, мы здесь, мы снова кто-то! И теперь это нас захлёстывает, мы добились того, что снова триста семьдесят пять человек утонули вместе с одним паромом, но среди них ни одного австрийца.

ВОТ ТЫ, незнакомая юная женщина, тебе не бросилось в глаза, что стало темно? Перед кухонным окном возникает ночь, и, как по лобовому стеклу едущей машины, по окну бегут чёрные тени деревьев, тянутся по нему, как вырезки, плёнка из природы, которая ставит себя превыше всего. А ведь природа должна всё-таки быть основой, почему всё есть и по чему всё течёт. Без природы ничего не течёт, она торопливо развозит грязь своей леечкой, она чистит нам, стареющим, морду, циферблат, истекающий быстрее, чем обычно, спроецированный на окно, лицо солнца, нет, лицо тумана, а после этого пробегающие мимо деревья и кусты. Одинокая посудомойка, склонившись над своим мытьём, только молча кивает, когда один из отдыхающих просовывает голову на кухню и спрашивает, как насчёт специально заказанной им жареной колбасы. Отдыхающий идёт искать хозяйку, которая помогает обслуживать в обеденном зале. За столами шумно, оживлённо, пытаются снова оживить жертвы тяжёлой дорожной катастрофы, давая пояснения одному богу в белом и ставя им диагнозы, при помощи которых они, в случае, если бы диагнозы оказались верными, могли бы быть спасены. Но в жилах тайком лопаются пузырьки от удовольствия, что были мёртвые и что знал их лично и что сам оказался исключён из гибели и можешь дальше гнать своё безобразие. Сейчас, наверное, можно будет увидеть на экране телевизора несчастных и их близких, которые ещё не могут вместить в себя правду, потому что вначале надо прибраться в душе! Люди больше не думают о своих претензиях, достаточно того, что они их имеют. Свет пробивается из кухни, перед окнами проволочная сетка. С потолка свисает липучка-мухоловка. Бьют часы, и потом, сразу после этого, бьют ещё раз то же самое — что за странное время такое. У посудомойки (на сей раз она совсем юная) падают на лоб волосы, она забрасывает их назад, откинув голову, но они снова падают, как родник, который нельзя заткнуть, он всё равно пробивается из лесной почвы. Чёрная печать на лбу, какой непокорной может стать вода в своей замкнутости под и над землёй, первыми это замечают приводные агрегаты электростанций: что их мир состоит не из одного только чистого привода. Так, теперь девушка решается свои запачканные пеной руки поднять к головному платку, повязанному на затылке, — пародия на жест богини, который в состоянии творить чудеса, — и подоткнуть под него прядь. И вот — улица, нет, это однозначно невозможно. Гудрун Бихлер стоит в дверях кухни и смотрит на молодую посудомойку, которая есть самое меньшее, что можно сосчитать на одной руке, когда конверт с бюллетенями для голосования вытаскивают из урны, а на его месте взгляду предстаёт только кучка золы и старая зажигалка. Однако и мойщица считается за один голос — не особенно яркий, но всё же он горит! Зыбкое, коптящее пламя, Гудрун только смотрит, она даёт себе на что-то посмотреть, это акт волеизъявления, но лучше бы она не высовывалась. Она потерянно ставит сумку с книгами на табуретку. Когда она снова поднимает взгляд, то не может поверить, что её взгляд вдруг стал живым, — либо вся кухня ожила и убегает или уезжает, Гудрун форменным образом волочит себя на глазах через окно, удаляется в ночь. Да ведь она едет по дороге, и разделительная полоса бежит — прерывистый, нерешительный путь для малых и беззащитных (к сожалению, животные, несмотря на это, предпочитают срезать углы и укорачивать путь) — слева рядом с ней туда же. Деревья хлещут, правда лишь чёрными тенями, но всё же ощутимо, в лицо, она чувствует царапающие ветки, прутики на щеках, которые чуть ли не сдирают с неё кожу, её внутренний эпидермис, который, кажется, быстро обновляется, она в каждое мгновение другая, и потом Гудрун чувствует себя совсем обессиленной. Почему она опять где-то в другом месте, ведь эта дорога тянулась вдоль по прямой, как же так получилось, что эта уютная гостиничная кухня вдруг впала в природу, да, выпала на волю? Земля, должно быть, начала расти в обратную сторону: утруска земной плоти! Улица, на которую Гудрун по чистой случайности приковыляла и которая её теперь уносит, как судно течением. Осталась только согнувшаяся спина посудомойки, которая похожа на вырезную куклу, прикреплённую к тумбе её раковины. Вот бегут по окну островерхие тёмные туи и тисы, чёрная живая изгородь с тысячью шапочек с кисточками, не включено никакого ночного освещения, и Гудрун, пошатываясь, входит во Внезапное. Только лампочка над раковиной горит под своим стеклянным цилиндром; одна лампочка перегорела, вторая ещё светит, к ней прилипло несколько раздавленных ночных бабочек и мушек. Асфальт, по которому идёт гон, чистый, сухой, ничего не отражает, кухня просто впадает в его кружащуюся черноту, за которой может быть всё что угодно: снежные сугробы, слякоть, а то и летняя сухая пыль.