Дети мёртвых: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Гудрун проводит рукой по лбу, она поджимает колени и обнимает их руками. Может, владельцы этих ручных аксессуаров уже ходят, ищут их? А разве сама Гудрун не потерянная или не забытая? Вдруг её пожитки тоже как раз сейчас ищут ЕЁ? Книжки, которые вдруг встали, встрепенулись, вытянули шеи и, как серые гуси, попавшие в заколдованный круг, бегут к ней, хлопая крыльями, чтобы поприветствовать. Может, этот привет только память или он вообще только создаёт Гудрун? Ведь у неё нет багажа, а может, её багаж как раз уже ищет её? Может, рассчитывается сейчас с хозяйкой пансионата? Неужто в любой момент к ней могут заявиться две пары джинсов, которые у неё когда-то были, и бросятся ей на шею, своей долгожданной, чьи выпуклости и впадинки они ещё так хорошо хранят в памяти? Может, они где-то плавают, и багор нервного ловца человеков, мечтающего о более крупной рыбе, уже подцепил их, чтобы они, оттолкнувшись от Ничто, обратным сальто прыгнули назад в настоящее время, где они наконец снова смогут по-настоящему развернуться. Они так долго лежали свёрнутыми в шкафу матери, сложенные, как ладони, которыми всё ещё жадно хватаешься за мёртвую дочь, но теперь они могли бы снова встать и пролезть через невидимые дырки в невидимом заборе. Так иной ведь и застрянет, осекшись на полуслове заученного изречения, когда вдруг до его сознания дойдёт, что он сейчас изрёк. А ведь куда труднее выразить самого себя.

Гудрун беспомощно ходит из угла в угол. Она подолгу смотрит на свою тень, которая аккуратно выложена перед ней на вымытых досках. У неё ещё есть кого забросить в корзину, он пляшет наверху по её краю, да сможет ли он вообще попасть в такую маленькую дырку? Одно бесконечно долгое мгновение он катается по железному краю, пойманный в Ничто, неустойчиво балансирует на металлическом кольце, зависнув между Здесь и Сейчас, он вздрагивает, как тёмное пламя, а потом внезапно отламывается по ровной линии, не поставив никого в известность; изначально целое порвалось, где тонко, мяч остался лежать на корзине, поприветствованный больше не находит приветствовавших его, современное было лишь временным и теперь взмывает в решительном боевом подъёме местности, но прибывает только туловище, нижняя половина тела пропала, и перекладина — та прямая черта, которая окончательно отделяет прибытие от отставания. Оно несколько стёрто, но пока мы пытаемся уничтожить и последние его следы, оно вдруг возвращается, очень свысока. Оно просто неистребимо.

Стук посуды внизу, на кухне, возвращает Гудрун к действительности. Она смотрит на свою начатую, но не доведённую до готовности тень и на предметы, обрезанные словно невидимым лезвием. Для этого феномена должно быть какое-то естественное объяснение — может, раскрывали при помощи электромотора тент, а он загремел вниз и отрезал сегмент солнца. Но это не объясняет душераздирающей улыбки этой штампованной штучки и не объясняет, почему эта штучка сегментирована в разных местах, безо всякой системы. Гудрун не осмеливается подойти к окну, чтобы проверить, не загорожено ли солнце чем-нибудь протяжным, шезлонгоподобным, в чём хорошо бы покоиться, но не нам, кому постоянно нужно быть в движении и в форме. Ибо Гудрун втайне чувствует, что она ничего не найдёт, что суть предмета или предметная суть, сокровенная в плоти душа, которую по ошибке накололи на вилку, хотела бы прибыть и привезти недостающие части. Но ещё больше, чем отсутствия чего-то, Гудрун боится его повторения. Ибо если действительность сильно перегружена, если мы в комплекте, то мы все упадём вместе с дном лифта в бесконечную тёмную шахту а там совсем не окажется дна. Мы всё ещё падаем.

Явление нового рода, спектакль, который природа показывает сама себе, поскольку другие её робкие актёры так часто не получали признания? Гудрун бросается к двери, распахивает её и кричит в коридор. Она прижимается к стене, как будто хочет оставить отпечаток. Зов у неё тоненький, как писк чуть приоткрытого крана, но её, кажется, услышали, поскольку на лестнице показывается голова девушки, одетой в национальный наряд, который, как размахивание шляпой, обещает оживление, — мол, ну, сейчас всё завертится; баварское платье завоёвывает страну, удобные шлёпанцы брякают по узкому коридору, и комбинированная горничная-официантка-модель резво продвигается вперёд, к первоисточнику привета: Гудрун вжимается в стену, чтобы девушка могла пройти мимо, и робко здоровается, показывая рукой на комнату, но деревенская просто прошивает мимо крупными стежками, вот её шаги замедляются, решительность словно затормозилась сильным встречным ветром, она почти останавливается, оглядывается, толкает дверь комнаты Гудрун, та даже чувствует на щеке дуновение воздуха, делает энергичный бросок тела наполовину внутрь, пожимает плечами, тут же выбрасывается назад, короткую юбку так и заносит, она деловито вертится вокруг хозяйки, дева трясёт ручку противоположной двери, но та заперта, как и соседняя, Гудрун стоит тут же, но кажется, что она не в себе. Девушка протискивается мимо, чуть ли не сквозь Гудрун, которая отчаянно хватается за её дневное покрывало, чтобы оттащить её от себя. Горничная слегка входит в ступор, её столь решительный бег распадается на несколько мелких ручейков и иссякает. Посланница службы останавливается, потом спешит к окну коридора и выглядывает вниз, но там, кажется, никого нет. Этот крик, кажется, не имел места, для которого он предназначался, и не находится никого, кто мог его исторгнуть. Растерянно, уже с заметно меньшей решимостью девушка поворачивается и уходит, вплотную мимо Гудрун, которая в отчаянно рвущейся вперёд робости ловит её за рукав, — он протекает у неё сквозь пальцы, как чужое дыхание в чужом горле. Хватание за свой рукав национально-нарядная девушка почувствовала, потому что, хоть это и был лишь беспомощный щипок, действие оказалось очень резким, ведь под рукавом скрывалась плоть, деревня. Плоть воспротивилась Гудрун, деревенская кельнерша вошла в штопор, завертелась волчком.

Кости бьются друг о друга, становится страшно — а вдруг они ломкие, что-то вдувается в девушку, возможно её ангел-хранитель, и взмахами руки невидимо сеет, невоплощённое бытие, своё семя в деревенскую женщину. Та ещё сильнее вертится из-за мелочи, несопоставимой со смешными чаевыми, она пошатываясь бредёт назад к лестнице, подпалённая огнём и на глазах теряющая силы, и чуть не падает с лестницы вниз, слышна неравномерная дробь её каблучков по ступеням, потом перебой на клипп-клапп, на полу террасы вестибюля пластиковые каблуки звучат гулко, у ресепшен шаги сметаются, как жирная шелуха действительности; какой гигант потирал здесь руки? — земляные крошки покрывают пол, ошмётки того, из чего мы сделаны, промежуточный результат сложения, однако это суммируется.

Гудрун стоит. Птица чиркнула крылом по стеклу панорамного окна в зале для завтрака — видимо, она не заметила бумажный силуэт птицы. Постоялец не желает видеть ничего мёртвого, иначе как на своей тарелке. Птица, должно быть, заблудилась в воздушном коридоре и свернула не туда, не в ту просеку бесконечности. А может быть, пернатое залетело слишком высоко, где его глаза были ослеплены известным блеском, так что его чуть не размазало, сбросив оттуда. Ветер легонько похлопал птицу по плечу и опрокинул в воздухе, ведь она такая лёгкая! Приземлилась на обе ноги, хоть и враскоряку, но выстояла. Как говорят прыгуны с трамплина, «села на горшок». Как пьяная, пернатая лётчица поплелась в другую сторону, бестолково замахала крыльями, а потом снова, чуть покачиваясь, взлетела. Не так скоро удастся кому-нибудь снова посмотреть на неё сверху вниз.

Генератор Гудрун, дух творения, который не ведает, что творит, по природе своей труженик, но временами мало целеустремлён, ну, это не доказывает того, что он творит подневольно, но и не доказывает того, что он творит своими силами. Он приветствует покой от работы больше, чем покой после неё. Гудрун меняет скорость своего конвейера, поскольку несётся по крутой узкой лестнице. Свет рассеянно смотрит в сторону. Резьба по дереву поднимается по перилам лестницы вверх, из неё на Гудрун выглядывают тяжёлые головы мёртвых животных, которыми они не тяготятся, поскольку смерть сняла с них все тяготы. Тетерева и глухари, петухи и забияки, другие жители гор, тут и двое-трое рябчиков, и на подвешенных при них табличках указано, когда и где их настигла смерть, бедных птичек. Вот белая куропатка. А вон ещё одна. Видимо, утекли из жертвенной кружки природы, которая дала течь. Зоомагазин в этом коридоре был организован давно, а теперь он закрыт. Серна с остекленевшими глазами. Какой-то шутник вставил ей в пасть сигарету. Тень от дыма лежит на деревенских обоях, что-то тянется оттуда и вместе с тем остаётся совершенно оцепенелым, застывшим как вкопанное. В эти остатки тел животных вместо крови вселилось что-то другое и привинтило свою мебель к полу, как это делают на кораблях. Нечто непоколебимое, более жуткая форма бытия, скучнее подкрашенного лимонада, который на целый день оставили на чистом воздухе. Головы напряглись на стене, что-то в них вставилось, что преподносит смерть в довольно терпимом виде, как меньшее из зол. Мы отваливаемся, сытые и накачанные, как велосипедисты, головы которых, бессловесные, бестелесные, будто сами по себе скользят мимо нас за низкой стеной, оклеенной рекламными плакатами. Головы и обрезанные должны работать, мы оставляем их без привязи, ведь они не задаются и не воссоздаются. Это нечеловеческое житьё, но ведь оно и создано было из праха, смертельного врага домохозяйки, который всегда будет бывшим, поскольку он удалён ещё до того, как появился. Страшный противник, который становится видимым лишь тогда, когда он, накопившись в большом количестве, создаёт определённый слой. Но, хотя он постоянно обретает новую жизнь, как только коснётся земли, он всё равно перекочует, ныне и присно, в мешок, заткнутый за пояс одного жен. существа, которое его покорило.

МИМО ОЦЕПЕНЕЛЫХ ВЗГЛЯДОВ этих животных Гудрун скользит вниз по лестнице. Её дыхание никого не касается, оно — пневматический воздух без святого духа. Эта молодая женщина полная, но ей недостаёт всего, или она — недостаток, который всё же полон? Не часть в части, а всё в целом — эта ангельская птица, порхающая вниз по лестнице! Дуновение жизни, именно лишь дуновение, но его достаточно, чтобы в этом измерении существо Гудрун казалось вполне существующим, и она несёт себя даже с некоей торжественностью, как собственную реликвию, э-э, поскольку мы уже в пыли: ею набила её неразумную душу домохозяйка, которая здесь — домработница. Работа, которая проваливается в чёрную дыру скорого забвения и потери себя. И этим Ничто, которое создала домохозяйка, она покрывает только себя, полная женщина, которая, тем не менее, со скромной гордостью вся прячется зд своей работой. И она, в конце концов, сойдёт на нет, хоть её ещё пока видно, как она раскладывает на столе свою дикую еду и преломляет хлеб облатки, — о, вот, наверное, Богу досталось по рукам! Такова и Гудрун Бихлер — из праха пришла в мир и в землю уйдёт, сухой остаток, и в неразумии своём справляется у мыслителей, что это выскочило из их мозгов, и вот она опять приходит к тому же, сделанная по чьему-то образу и подобию, да к тому же неудачно; ибо несколько лет назад когда она умерла, как раз в моде снова было мини (поскольку женщина уж такая мелочь, что и одежда её съёживается!), сейчас эта мода опять ушла, только для того чтобы вернуться до половины бедра. Всегда готовы: нажать на пуговку лифта, чтобы снова всё пошло вверх. Где там прозябает прах Гудрун? Она не может пожелать, чтобы в неё было вложено нечто похожее на неё, ведь ляжки она хочет потоньше, а то, что от них останется, хочет получить наличными. Но, может, здесь как раз тот случай, когда чем меньше, тем лучше? Гудрун — кость от кости, и она больше не позволит отогнать себя за турникет, через который тащат мясо из подвала, пропускают через контроль и выкладывают на прилавок. Вот уже руки из стен тянутся к студентке, грабастают её, раскрывают, листают, душу из неё вынают, а душа ведь ей самой ещё понадобится, но где бы взять так, чтоб не украсть. Так. Гудрун бежит. Руки лапают её, а она знай своё: бежит! Из стен её хватают, она чувствует на щеке дуновение воздуха, дальнобойный манипулятор, пятна грязи на правой икре, беглые приветы, которые не дойдут, потому что забыли надписать адрес на открытке с видами. Слова сражены — где же их щит, где же меч? Связи закинуты, как лассо, как арканы, в суетливом усердии существа из реки обшаривают берег, — почему бы и нет, ведь удочки с берега непрерывно обшаривают реки, чтобы выудить оттуда что-нибудь. Как существо, которое ещё не доразвилось (японское пристрастие к красивой бумаге), которое бросили на полдороге, и теперь тут торчит беспомощный сгиб, там сустав выпирает, готовый кинуться к какому-нибудь животному или другому существу от тоски по любви, Гудрун очертя голову бежит прочь. Расчёт при её смерти произвели слишком скорый, поскольку там поджидал другой кусок настоящего времени, кредит, который теперь надо погашать. Невидимые руки хватают её, но промахиваются, Гудрун успевает их опередить. Каждый человек всё-таки самая зачитанная книга для себя самого, хотя мысли он черпает из другой. Вот Гудрун минует стеклянную витрину с кубками по лыжам, которые выиграли дети хозяйки пансионата, — она даже из собственных детей старается извлечь доход. Зато на свободное время в этих местах никто не покушается, поскольку для этих юных столяров, электриков и монтажников в сельской местности чужое свободное время давно стало собственной работой. Этот дом, этот вестибюль не просто выдуман мной, не надо забывать, что он реален и тверд для местных жителей, особенно пол. Из волос Гудрун как раз собиралось вырасти дерево, его корни уже впутались в эту богатую растительность и прочно держали студентку на земле, но теперь она упала, слишком быстро бежала по лестнице, — или это её волосы вдруг рванули назад, в неведомое, невидимое? Навзничь падает Гудрун Бихлер в петлю времени, в которой она догнала сама себя чуть ли не (не совсем!) со скоростью света, так что она не остановилась, а просто забежала чуть назад в прошлое, то, что неизменно. Только затормозить Гудрун уже не может и падает, скользит, конькобежка, которая слишком долго вертела свои круги на одном месте, и теперь крышка канализационного люка, ведущего в Ничто, выломилась — из кухни слышен голос подсобной девушки, которая что-то взахлёб рассказывает, его прерывают вставные реплики, снаружи не понять ни слова, а может, и слова тоже прокручиваются назад, — так она растянулась во весь рост. Гудрун Бихлер, проехав половину пола уже лёжа. Что-то в ней дрожит, просится наружу, наша суть находится в нашем индивидуальном распоряжении, это как с гомеопатией: никто её не видел, но многие хотят тут же что-то почувствовать, как только приняли пульку.

Из последних сил Гудрун налегает на входную дверь. Сил не хватает, но дверь отлетает, как тучи, подхваченные ветром, и Гудрун, которая только что была в отключке, снова включается и может включить себя в то, что дано. Но всё же она, таймер-Гудрун, теперь идёт иначе, и сама она иная, в другом измерении. Я сейчас, к сожалению, на полчаса старше, чем была перед тем, но Гудрун стала сразу на пятнадцать лет моложе, она та же и всё же не та, и она вдруг очутилась совсем в другом месте. Она идёт, и она проходит. Кажется, за эту дверь был задвинут какой-то контейнер, который должен был принять в себя челов. груз с торчащим из него временем, которое этот груз уже употребил, и теперь это просто мусор. Гудрун внезапно попадает в совсем другой свет, как будто она такая и рас-сколько-то-миллионная посетительница, которую полагается чествовать букетом цветов и десятью сантиметрами спецвремени, в любом случае кругленькая сумма будет ей вручена? ведь земля столько получает от нас, почему бы ей хоть раз не пожертвовать кое-что? Выпустить тела, которые она обычно заключает в неподвижность? Наша юбилярша, для которой на долю мгновения приоткрывается свет, а темнота рассеивается! Опора на себя этой студентки, явно не умеющей ни жить, ни умирать, может расслабиться на полвзмаха ресниц, поскольку она наша дорогая почётная гостья (при том темпе, в каком мы приобретаем товары, каждая секунда подлежит юбилею, букеты цветов и корзины подарков должны течь к нам конвейером!). Гудрун дивится и пугается, ведь её больше двадцати лет приучали к повседневности, и теперь двадцать лет привычки не могут удержать открытой секундную щёлочку этого открытого пространства. Но поскольку Гудрун завершает собой (до комплектности) круглое число мёртвых, нечто Невидимое дополнит ею верхний мир, но это лишь вышеприведённый контейнер, в котором мы храним наш праздник, а снаружи, за дверью, мир полон будней, на которые мы тем не менее охотно идём, лишь бы не быть мёртвыми! Лишь бы ещё разок сбыться и взяться за нечто прочное, твёрдое, что мы не купили, а украли у собственного тела, взяли своими руками (деваться некуда!)! Только не быть мёртвым!

В контейнер встроена пустынная улица, которую легко пропустить, если не туда свернёшь на перекрёстке. Несколько мелких лавок, все закрытые. Пыльные таблички уличных указателей. За последними двумя домами улица ещё немножко длится и упирается прямо в каменную стену. Это скрытая улица. По ней не проедешь, а пройти можно только задними дворами, заваленными мусором, где дорогу знают лишь местные жители. Этот переулок кажется встроенным сюда магическим путём. Обычная обжитая местность внезапно меняется, и через грязную вуаль занавесок на нас глядят чужие. Жалюзи перед витринами, судя по всему, опущены уже годами. Последнее сопротивление вывесок — ювелирные изделия, меха, деликатесы, которые ещё могли себя показать; в жалюзи магазина часов и ювелирных украшений — дырка, грубо зарешеченная, но позволяющая заглянуть внутрь. Если заслонить глаза от пыльного солнца, то можно увидеть несколько наручных часов и украшений, — этот магазин кажется засушенным, однако часы идут! Только о времени этого не скажешь. Тёмными силуэтами выступают на свинцовом небе трубы. Внезапно холодает. Зима. Ледяной ветер подхватывает выброшенную газету и с шорохом швыряет её о стену дома, к которой она прижимается, словно в испуге, что кто-то её и потерянное в ней время поднимет и снова приставит к службе. Снег на земле подтаял в серые островки слякоти. Посреди улицы — мокрые следы бесчисленных ног, следы, которые оставлены здесь в покое (экономия на могилах), по краям они уже наполовину подсохли. И хотя ещё видны подошвы, что тянутся вдоль проезжей части, окаймлённой домами с фасадами самых разных ступеней серого (нет, один здесь желтоватый, с хвастливой для этих мест вывеской, золотом на чёрном: «Жестяные работы»), ручеёк из времён половодья уже иссякает, но не так много времени прошло с тех пор, как здесь были люди. Неужто те толпы носителей следов, отряхателей праха с наших ног, поводырей, которые своей растоптанной жизнью до сегодняшнего дня дают нам повод для праздника? Они исчезли так основательно, как будто их наследие было окаменелостью в граните, ископаемым существом, чьи движения стёрты тысячелетиями, и лишь обилие костей, этих благоразумных небесных душ, всё ещё накачивает рынок святого духа ничем иным, как воздухом. Даже негативы этих существ уничтожены, и даже негативы их имён в тысячекнижии земельного кадастра (почему мы думаем о них постоянно и, следовательно, никогда).

Как только механизм самозакрытия двери сработал, всё наличествующее погрузилось совсем в другой свет. Место является через окно, ибо Гудрун, которая больше не есть Гудрун, даже вообще больше не есть, вдруг оказалась в комнате и смотрит сверху вниз на пустую улицу, которая снова лежит в призрачной безлюдности. Гудрун всё ещё не может успокоиться, что ей некуда деться от своего состояния бесплотности. Как демиург, который тайно оживляется только от просмотра дневного сериала, верит, что он жив сам по себе. Так же и люди. Здесь по-настоящему городская комната, уютная, но старомодная и очень просто обставленная. Пыль на мебели. Всё сумрачное и обветшалое, свет ниоткуда сюда не падает, но и не темно, всё кажется таким, как есть. Снаружи внезапно налетает гроза, из Ничего, не предупредив о себе никаким громом. Гудрун догадывается, что после того, как гроза минет, покажется кто-то, когда-то здесь, может быть, живший. Над всем простирается некая длань, рука посредника, который потребует свою долю, ибо исчезнувшие квартиранты не заслужили того, что они получили, и кто-то должен за них заплатить. Кажется, речь идёт о типичной венской квартире без удобств, построенной во время между двумя мировыми войнами, и Гудрун поселилась здесь как в пробной квартире, чтоб научиться жить самостоятельно; эта образцовая квартира встроена в этот музей в миниатюрном исполнении, и она тусклая, как из свинца, который душит любой луч света. Период полураспада вашей кредитной карточки истёк, милс-с сударыня! Вы можете скрестись сколько угодно, эти стены — километровой толщины, они проглотят любой звук, и правильно сделают, ибо Гудрун кажется, будто те миллионы существ, которых она, как увенчанная призами Грядущая, оттеснила, яростно давят в стены, чтобы взять теперь реванш и оттиснуть формовой плутониевый кекс, который бросают названным по марке этого печенья Миккимаус-церберам ада. Эти миллионы там, за стенами этой комнаты, хотят снова устранить студентку, которая отступила в середину помещения и смятенно вцепилась в спинку кресла, но устранить на сей раз так, чтобы о ней уже больше никто никогда не вспомнил и хотя бы в этом она наконец уподобилась бы им, теням! Кто бы ни уничтожил эти гекатомбы людей, он не подумал о том, а может, не мог знать, что они своим прохождением через огонь получат длительную силу, которая теперь растёт вместе с нами, пока мы ещё здесь, и нас, кто здесь письменно обращается к вам, вихрем вырывает наружу, где нас больше не отыщет никакое юбилейное торжество, на котором президенты и канцлеры говорят, поют, пьют и смеются. Мы, недодержанные под светом, теперь мы сами свет, но мы не освещаем себя, поскольку, как сказал поэт, бросай ломы, конец работе. Наша праздничная бочка опустела, козлы в пиве, слёзы в вине, открытое опять открыто и с каждым часом всё больше светлеет, как лысина, а сейчас оно даже заявило о своём праве на предвечный свет, образованный воображает себя ни в чём не повинным, ни много ни мало, а Гудрун, то бишь её заступница на земле, стоит здесь в комбинации перед табуреткой и стирает в тазу свои чулки. Побочное действие — то, что и сам при этом умываешь руки.

Снаружи проходит мимо молодой человек, в сторону общего туалета в коридоре, он в нижней рубашке, и подтяжки у него болтаются. Он смотрит, пописывая, через окно, оклеенное изнутри тонкой шёлковой бумагой, прямиком в комнату ГУдрун. Молодой человек знает её, это точно. Она знает его, тотчас припоминает она, из летних каникул в каком-то пронизанном солнцем местечке. Был ли то горный отель? Или пансионат? Группа молодых людей стоит перед домом. На них на всех одежда альпинистов и туристов, твёрдые горные ботинки, палки, утыканные значками, шерстяные шапочки или фетровые шляпы, утеплённые куртки повязаны вокруг бёдер, за тёмными очками, проглотившими глаза, они весело смеются друг другу, и этот юноша особенно выделяется. Он спустился в рифт и сорвал веточку эдельвейса. Значит, были люди в наше время и есть, да не про нашу честь. Не обратил внимания на её существование. Молодой человек сдвинул шляпу на затылок и смеётся, зубы его сверкают, они немного смазаны на лице, на мгновение съехали набок, будто ему смазали по зубам так, что они чуть не выпали из оправы рта, но не могло же у него быть в том возрасте искусств, челюсти! Но потом снова всё пришло в норму. И теперь он здесь, перед её дверью. То, что Гудрун знала его в давно минувшее лето, явно свело его с ума, в этом месте. И Гудрун думает: может, это МЕСТО — я? Она слышит, как снаружи в дверь туалета вставили ключ, потом скрип его смолк, и тёмный силуэт снова приближается, она подаётся вперёд, о боже, голова наклоняется, как будто снова хочет вернуться в своё Я, и вот молодой человек снова стоит, лицом вплотную к окну, загородив лицо ладонями, ревниво оберегая его от света, и уставился на Гудрун, стирающую чулки. Они смотрят друг на друга, молодой человек снаружи и слегка наклонившаяся вперёд молодая женщина внутри. Условия случайно сложились так, что её груди в капсулах блестящего розового атласного бюстгальтера подались вперёд. Волосы упали на слегка разгорячённое лицо, теперь она нетерпеливо выпрямляется и отводит их за уши. Молодой человек снаружи мгновенно улыбается, и пусть вышла накладка (всего лишь шёлковую бумагу наложили на стекло), всё равно видна восхищённая вспышка его зубов. Как будто во рту у него был источник света и он его физической силой довёл до известной силы отражения, которая преломилась на прелестной фигуре девушки внутри. Как толковать сон, в котором сидят два человека? В купе, которое мчится в неведомую даль: у молодого человека при себе комплект велосипедных инструментов, поскольку он, возможно, собирается потом пойти во двор чинить велосипед. Комплект представляет собой кожаный футляр с петлями, в котором лежат гаечные ключи, отвёртки и привёртки, к тому же упорядоченные по размеру: ба, да этот комплект состоит из одних костей! Очищенные локтевые, лучевые и плюсневые кости, других я пока не вижу. И они, тоже по размеру, вставлены в петли, всё под рукой. В остальном я не вижу в этом молодом человеке ничего необычного. Кроме того, что ещё несколько более крупных конечностей, белых и выцветших, валяется в коридоре, выброшенные, с особой жестокостью раздвинутые.

память, мы ищем контакт — есть контакт! Людям приходится много работать над своими телами, чтобы они обрели форму. Теперь дверь открыта, существо входит и сразу откровенно раскрывается. Это встречено одобрением, поскольку выбор падает на высоких, стройных и белокурых. Ступни сливаются в ручеёк памяти, водопровод стоит, источник находит ток, голова — большая поклонница мысли, но это ей не помогает: на связующее звено перелётного птичьего клина нахлобучен старый теннисный мяч, и фанаты ликуют, ликуют, ликуют. Сети поставлены, чтобы поймать миллионы в наши голодные пасти. Сверкают фотовспышки, хотя эти миллионы никогда не увидят свой портрет даже в зеркале. Нет причин хватать через край верёвки, поскольку верёвки всегда вьются заново между ладонями мёртвых, идут процессы, от которых темнеет весь немецкий лес, эта ширинка для бушующих, как слияние двух рек, немцев. Тут без нас не обойдётся. Мы будем плакаться, что этот пранарод не мы, австры. Но ничего не поделаешь. Мы лишь соседи. Мы даже не знаем, есть ли там кто-нибудь дома, мы давно уже никого не видели.

ЕСЛИ КОРНИ СВЯТЫ, то почему ветви — нет? Или руки, которыми народ рукоплещет от радости, что он, как дерево, перерос другие народы? Это дерево в любом случае нас переросло и теперь, в пятнадцать часов сорок пять минут, должно пробить крышу. У молодого человека, которому Гудрун Бихлер открыла дверь, полголовы сползло, несмотря на шероховатость почвы на его склонности к мечтам. Череп как лист бумаги, точно обрезанный по линии, проведённой по линейке, и Гудрун видит: дело было совсем не в наклеенной на стекло шёлковой бумаге, защищающей туалет от чужих глаз, и не в том, что стекло запотело, нет, голова молодого человека разрезана по линии, предназначенной для разлома, и почти половины её нет. На стороне, где её нет, нет абсолютно ничего. Как если бы кто-нибудь нашаривает стакан, который всегда стоял справа от его столового прибора, и он там всё ещё стоит, но жаждущий больше не может его видеть, или, что ещё более странно, он больше не может ВЗЯТЬ его! Явление так долго заставляет просить себя показаться, а потом оно ещё и неполное. Нет головы, в которой мысли должны копошиться, как черви! Угол улицы встал ему поперёк пути и обломал его; и что делает Гудрун — она уклоняется влево, чтобы снова уйти домой ни с чем. Эта студентка, вслед которой никто бы не стал оборачиваться, неловкая, вкладчица, которой нечего выложить, кроме крепкого, здорового тела, которое беззвучно катится на колёсах суставов и на постромках тех взглядов, которые могут предъявить свои права на грацию, на выпирающие вперёд груди, на втянутые животы и, хи-хи, длинные волосы; постромки, правда, часто застревают в этой машинерии, как там её зовут, которая держит людей на длинном поводке или, как теперь, заставляет шататься в тисках объятий, живые трупы. Таких женщин, как Гудрун, не вожделеют, потому что они слишком прочно опутаны своими шелковичными нитями в кокон. Снаружи завывает ветер, он вырывает у людей, которые проходили мимо и скрылись за развилкой, последние звуки из уст и хлещет ими по ушам. Шквал ветра врывается в звенящие уличные фонари и высушивает последний оттиск ступни в снежной слякоти. Дешёвые предметы, выставленные в витринах, потемнели, точно отчёркнутая циркулем туча заслонила солнце, и её края пышут алым огнём.

Мужчина, на правой стороне которого ничего не проистекает, — как бы прищуренный человек, жизнь которого кончена, но в ней немного искривилась борозда воспоминаний, как будто он хотел познакомиться со своей, может быть, лучшей страницей, но так и не дочитал книгу до конца. Тело этого молодого человека было выброшено за ненадобностью, но, когда его выбрасывали, он был ещё хорош. Вообще-то жалко, да? Волосы ещё густые и растрёпанные, целые пряди выпадают, если их разворошить, как это любят делать живые, но кое-где они сидят ещё крепко. На этом огрызке есть ещё и яблочная мякоть! И суставные сумки держат своё мясо как следует, если оно, возомнив себя ничем не связанным, ненадолго захочет исчезнуть. Да, мясо даже растёт! Удивит счастливого самим собой! На ветках бёдер уже лопается кожа, от страсти, которая как суставная жидкость капает наружу желеобразной прозрачностью, поскольку кто-то — врачи, сестры, санитары — сломал это прочное бедро и поковырялся внутри своими стальными клешнями. Этот сын был абортирован и выброшен в мусорный бак, с его стороны текла сукровица, но зато теперь он продвигается в Гудрун, светя нам, как гнилушка. Задирает ей на голову комбинацию. И груди её разъезжаются, как складной велосипед. И вторая рука, которая вообще является из Ничто, поскольку одной половины молодого человека нет почти полностью, стягивает с Гудрун и так уже растянутые хлопковые трусы, жизнь светит женщине из глаз долой, из сердца вон, и она узнаёт, что иногда можно встать в очередь и впереди, если сзади нет места. Колёса подскакивают на кочках, рука, которой, к сожалению, не оказалось под рукой, углубляется в колосистые хлеба, огибает жаркое и безжизненные овощи под муравьиной кучей члена, где плети срамных волос сбиваются в пучок съестного, который снует между губами и пережёвывается; и даже на том месте, где лицо мужчины обрезано, Гудрун чувствует ещё крепкие зубы. Её тело претерпевает претворение, но это не тело Господне.

Тем не менее оно возникает, на вкус не бог весть что, во рту молодого человека, который ловко развернул Гудрун и теперь пробивается в неё языком, свёрнутым в трубочку. Вся её планировка расстелилась перед ним, на винтах её сосков можно было повернуться, чтобы телега пришла в движение; скрипят рессорные перья, которыми мы украшаем себя, чтобы они могли спружинить и предохранить нас, если мы слишком сильно втрескаемся в другого. Конторка Гудрун открыта, конторщик переведён в другое место. Только не отрекаться от ложно понятой свободы! И мёртвым тоже жить надо! На своём обычном рабочем месте водружён столп мужчины, ствол трухлявого дерева, в котором насекомые играли на банку светлого пива и продулись. Из темноты давно превратившейся в гумус троицы этого муж. пола, которая когда-то, возможно, была дерзким троеборьем, поднимается всё ещё хорошо наполненная кровью голова распятого, самоуверенного Христа, которому некогда пойти на три дня в Галилею, чтобы на третий день стать тамошним. Его душа, заключённая в конце тугого шланга, хочет наконец вырваться наружу и оглядеться, не захочется ли ей остаться здесь. Так уж приготовлено и разложено тело, что оно, если останется, может пойти на добавку, раз уж его воскресили.

Добавлена на гарнир клякса жидкости, светлой, как пластиковая упаковка мильдессы, и колбаса неистовствует, отбойный молоток, стенобитное орудие в крепость зубов девушки, которую сорвали за волосы со стула и шмякнули об пол, чтобы она, в качестве бодрящего средства одной фирмы консервов (шьёт на заказ и автомобильные кузова!), — чтобы она схватила на лету этот брошенный ей кусок острой колбасы и бросалась за ним снова и снова. Разверзается пасть молодой девушки, в неё вторгается плоть — существующая вовсе не для неё! — но, хотя у мужчины недостаёт не только части тела, но и части члена, пасть Гудрун чуть не разрывает то, что в ней гребёт против течения её слюны. Сейчас нам придётся на мгновение расстаться с господином, поскольку он из стратегических соображений отступил, чтобы дать смерти время подействовать на этот упорный участок жизни. Как бы могло умереть это тело, если бы в нём, как в Иисусе, жизнь была действительна? Вот в чём вопрос. Ибо ведь тогда смерть получила бы власть над этим Спасителем с его болтушкой-мошонкой и его вслепую тычущимся членом, что было бы абсурдно, — вот так, иезуитской хитростью, мы и одолели список смерти! Тело этого мужчины, правда, могло быть и умершим (и должно было, иначе как бы он мог, во всех местах разрезанный посередине, всё ещё быть таким неугомонным?), но вектор силы вновь его пронзил, и вот он загоняет свой хорошо пронизанный мясом мраморный, несколько одеревенелый стебель в рот Гудрун, чтобы он, мужчина, который с левой стороны вообще не существует, хотя бы справа врезал кому-никому под самый корень; но это тёпленький стул одного вонючего телевизионного канала, и на нём ему долго не усидеть, вылетит пулей. Только после этого он посмотрит на себя и увидит, во что он вляпался.

Эта мясная мякоть, бэ-э, глубокой заморозки! купленная готовой! одной женщиной, которая ещё натерпится от своей нерасторопности, а пока что она терпит мужское достоинство, чей коротко отмеренный прямой удар приходится ей прямо в подбородок! Привет. Мало ли что ударит человеку в голову, но тут ядра этого парня живенько начали бомбардировать Гудрун по чашечкам третьего размера или другой какой поддающейся исчислению величины, из которых следовало бы сперва вывалить содержимое. Мужчина, к которому всё это относится, должно быть, повернулся на женщине пропеллером на полоборота. Посмотрите, крестец вертится, как нож мясорубки. И тут молодого мёртвого что-то кольнуло, укол покраснел и распух, лишь одна-единственная кость осталась у этого юноши целой. И именно она теперь хочет провалиться в половую щель женщины, расковырянную пальцами и прогрызенную зубами, а это возможно, только если этот распятый вместе со своим спортивным снарядом повернётся на полоборота вокруг своей оси, потому что сейчас у Гудрун Бихлер перед глазами и перед носом маячит вывалянная животными в грязи его клоака, земляное осиное гнездо, ведущее прямо внутрь господина, и да, теперь эти пугливые, но прожорливые насекомые выползают из своего могильного холма, чтобы спокойно осмотреться у Гудрун; итак, мы видим холмик, окученный прилежными насекомыми, и посерёдке — точно отмеренную тёмную дыру для этого маленького, окрылённого, вернувшегося с войны Исидора Купидо Елинека, он бравый мёртвый солдат и не последний член в звеньях этой длинной цепи мёртвых, которые не могли же все исчезнуть просто так. Куда же они делись, если сегодня мы ничего о них не знаем? Один только член из них засажен в Гудрун Бихлер. Итак, в этом австрийском ассорти, национальном блюде, теперь ковыряется элегантная элементарная частица молодого человека, которую мы тоже хотели заиметь в свой гардероб, она легко вынимается, и, после того как её владелец в гробу ещё раз перевернулся, рот Гудрун надолго закрывается поцелуем, чтобы никто не вылакал из него всю прелесть, прихватив и несколько зубов, ведь они и так уже расшатались в земле. Щека прижимается к щеке, язык молодого человека охаживает женщину размашистыми мазками по коже, будто заново творя её, и резким движением он вручает ей свою любовную кость. Пальцы расходятся по своим рабочим местам, как им было завещано и нагадано, внутренности ложатся в определённый узор для гадания, госпожа Узорман подписывает для нас все до сих пор бывшие у ментов документы, она берёт в ручку чернильную ручку, чернила текут, и вся ручка уже перепачкана!

У нас больше нет места! — в узоре, каким легли эти ошмётки мяса, уже угадывается будущее; и Гудрун Бихлер разваливается вокруг этого набухшего члена, как взорванный город, чьи ржавые трубы, провода, водопроводы и пруды потрескались, полопались и порвались, были размётаны в костёр из древков полковых знамён, гигантский, во все стороны указывающий воз сена из костей и конечностей, и рука молодого размётанного тут же пользуется случаем, чтобы прибрать к рукам женщину так, чтоб она не могла шевельнуть ни морщинкой, ни нежно распустившимся побегом целлюлита. Молодой мёртвый, теперь мы это видим чётче, отделан как следует. Он дышал через трубку, я вижу это по дырке в горле, зрачки сужены, на обеих руках — кровоподтёки вен, грудная клетка устойчива к сжатию, в брюшной полости операционный шов длиной ок. 25 см после срединной лапаратомии, выше уровня, с тремя лежачими дренажами (слабого наполнения), ушиб размером 2 х 2 см над гребнем правой подвздошной кости, таз устойчив к сжатию, лежачий мочевой катетер, моча макроскоп, с кровью, над правым коленом рана ок. 3 см длиной, обработанная швом, но: череп-то всё равно снесён, а снявши голову с одёжки, по швам ножки не протянешь.

И этот мужчина вынимает теперь из кучи женские косточки, что получше, складывает их, как рыбные, на край своей тарелки, и его мина при этом взрывается. Зубы выпрастываются из губ, ну всё, душа женщины теперь прикажет долго жить и разорвётся, предавшись в руки отца Франца, государственного канцлера, который сейчас держит свою знаменитую подвижническую речь о нескольких миллионах следующих мёртвых. Этот отец нации больше не держит в руках своего сына и свой св. дух, а хочет спасти нас всех своим новеньким памятником. Темнокожий, не очень чистый мёртвый набряк между своими ляжками неравномерно, потому что его ткани больше не держатся как следует, они сшиты на живульку и быстро распарываются. Убиенный снял груз с души, зато эта женщина теперь обрела своего жениха. Груз (одежда!) мягко падает в кучу, держатель бюстов разбивается вдребезги, триумф вечного покоя! Германия (без Гёте). Народ. Теперь в совершенно новой коллекции панельных строений! Полное стирание границы между смерти Да и смерти Нет. Это скабрёзное двусмысленное образование! Они весят как младенцы, куклы и животные, но всё же знают, что они из пластика и плюша. Что, эти мармеладные соски закаменели? Поиграем, но не поймаем друг друга? Что поделаешь. Одна рада слышать голос другой, и белые лепёшки похлопают друг друга, перевьются, перемесятся и будут съедены. Что общего у всех после смерти Спасённого: они узнают друг друга, как пара титек, но мало знают друг друга, — вот рёбра, эти многократные двусторонние переломы с кровоизлияниями плевры и сложными очагами контузии, равно как и ателектазом правой нижней доли! Или, может, это разрыв печени в области седьмого сегмента? Не знаю, но вижу перелом правой верхней и нижней ветвей лобковой кости, равно как и правой… масса какой-то латыни… со сдвигом. Что им здесь надо, Гштранс-глупостям? Ничего, сейчас они будут выпотрошены, ощипаны и очищены от чешуи так, что пойдут клочки по закоулочкам. Пока, наконец, их не зачерпнёт ложка и не поднесёт ко рту, чтобы их выхлебали, а позже снова выдали на-гора. Что за радость покидать белый свет и устремляться в глотку человека (потом снова наружу), которого свет тоже давно покинул.

Возникает подозрение, что здесь были перепутаны разные системы, но они природные, а может, и питательные, а то и Станиславского, если вспомнить, что исполнители главных ролей уже не живые, и поэтому письма могут доходить до них с большим опозданием, а то и вовсе не дойдут. Молодой мужчина между тем тоже был отложен в сторону, вляпался в слякоть своей одежды и испачкался в ней. Плоть Гудрун нисходит на него, словно вода, он плещется в этом пруду, его игрушка прыгает по волнам, храбро ныряет в глубину и опять выныривает. Но не мешало бы сперва исправить респираторную симптоматику! Поднимается ветер, но стебель молодого человека не опадает в палую листву. Вынырнувшая, словно косуля на поляну, рука зондирует почву, теребит взъерошенные волосы на холмике Гудрун, пощипывает их, мы видим всё с его, мужчины, колокольни, хотя с неё больше нет никаких видов на будущее, дорожка его подошла к концу. По-свойски грубо говоря, в продаже завалялась на полках пара солнечных лет, которые теперь взойдут на венерин холм Гудрун и пропашут борозду, придётся ей поплатиться ещё несколькими волосками. Их раздувает большим выдохом, который в неё вдули, наружу робко показалась круглая головка и втирается в доверие к мясистому, но всё равно необжитому переулку, ведущему в Гудрун: её строение осмотрят снизу доверху, потом белый охранник с побагровевшей головой встанет у входа, бургомистр единоличного хутора, где отбивают мясо. Этот молодой человек хочет видеть, где и как здесь сложены живые ткани, чтобы потом, после утюжки, снова сложить их в том же порядке.

Эта плоть — не простодушный мёртвый, тут не поймёшь, в каком состоянии она хотела бы пребывать, — в возбуждении или в покое. Нам-то одинаково хорошо всё, что это конченное, изрубленное в фарш мясо подаст на стол и пробудит к жизни. Молодой человек хочет эту бедную студентку ещё раз пять распять и поворачивает её к себе лицом, раскатывает губы и закатывает рукава. Как ощетинившийся зверь, который хотел задрать свою лапу, а его оттаскивают в сторону. Но он ещё успевает схватить за чуб свой кусок мяса и заглотить его, а что упало, то пропало. Опавший член с кровью отрывает от себя её тело, ему жарко — воздух! — тело больше ничего не делает, оно покоится, как природа, но его локомотив, этот аппарат, окутанный белым паром, тянет и тянет мясо по дороге, по которой давеча уже тянулись эти людские толпы терпеливо, хоть и нестерпимо. Мы бы захлебнулись в витаминах, как салат, если бы не сжигали эти витамины в сексе, обжигая заодно и пальцы. И почему нам так приходится носиться со своею плотью? Даже с малой толикой плоти! И весь сыр-бор из-за того, что выеденного яйца не стоит! Молодой мёртвый бросает это внутрь женщины почти небрежно. Он налегает на свои петли, дверь в Ничто, которая больше не узнаёт собственного входа. Тело раскачивается и хлопает, как створка на ветру, а потом с грохотом захлопывается. Немцы тоже непрестанно ищут нового господина, поскольку сами не знают меры, в которую все сообща хотят набиться. Никакие Бото, Мартины, Курты, Герберты и Гансики окончательной чистоты и смыва не отмоют их теперь от мёртвых. Притом, что нас уже не раз разглядывали на просвет, чтобы увидеть, не пристало ли к нам что-нибудь. Хоть мы и отлёживаемся после наркоза: нашего происхождения по нам больше не видно, мы явились прямо из стиральной машины, вот только гашёной извести туда не подсыпали, мы надеемся добиться большего эффекта от калгонита. Нам ведь и наша вода жестковата для меховой подкладки домашних шлёпанцев.

Гудрун Бихлер, вздрогнув, просыпается. Она лежит, смятая, как бумажный носовой платок, в коридоре, в тёмном, пыльном углу, рядом с дверью в туалет.

Снизу слышны голоса приходящих домой постояльцев. Весёлый, полный ожидания собачий лай. Скоро будет еда, заправская закуска, вот именно! — мясо не всегда наш противник, подлежащий истреблению, иногда, под настроение, мы рады и ему. Слюнки текут у Гудрун изо рта. Джинсы лежат рядом с ней. Её лобок распух и вырос размера на три, мохнатая гора, в которой, кажется, кого-то потянуло на мясное, нет, скорее на рыбное. Резкий рыбный запах распространяется, работая локтями, это мозг костей, который из них вытек, семя святого духа. Кость, которая в этом месте бывает особенно прочной, должно быть, надломилась, пришлось забивать молотком направляющую спилу, чтобы перелом сложился. К сожалению, ничего не срослось, хотя были введены две сакральные палочки и закреплены болтом. И в половых органах Гудрун опять открылась рана, которая сочится соком и землёй. И рот её по-детски скривился в жалобном плаче. Должно быть, её пронзило копьё или что-то похожее, молодая женщина со стоном прижала руку к трещине между ног.

Головы дичи, напротив, были полны легкомыслия, в родных стенах терять нечего, раз уж смерть откинула тебя на них своей лопатой. Снизу, из кухни, доносятся громоздкие шумы. Что-то волокут, возможно половину свиной туши для приготовления ужина. Снаружи на садовые столики поданы напитки, они ещё стоят на солнце, Гудрун это видит, тяжело подтянувшись к подоконнику. Ниже пояса она нагая, ноги будто отнялись и перепачкались жирной землёй. Срамные губы широко раскрыты, и оттуда капает на пыльный пол. Но ничего с ней не случилось, все жемчужины в короне целы. С трудом, будто цепляясь за поручни, ограничивающие её жизнь, женщина поворачивается, ей уже легче. Она ищет свою комнату и не знает, какая дверь её. Она прижимается к стене, поднимает джинсы и прикрывает ими срам. Тело несовершенно по сравнению с тем, что в нём живёт Гудрун распахивает дверь в свою комнату, которую она в конце концов нашла, как она считает, — но разве это её комната? Неужто всю мебель, которую она и раньше-то не узнавала, снова переставили? Что-то, видимо, хочет, чтобы она, в знак того, что сдаётся, стукнула в пол, будто приглашая кого-то занять то милое местечко, которое она уступает. Как это делают спортсмены в состязаниях, когда хотят, чтобы в последний момент от них отстали. В следующий раз дверь откроется, и явление подтвердится. Чего изволите. Чай или кофе? Да, с тёмной гущей, как давно засохшая кровь.

ВЫСОКИЙ ТИХИЙ ШУМ прошелестел в вершинах, согнав всех туристов в укрытие. Лес отряхнулся и дал о себе знать из сосен, елей и лиственниц; травы слегка дрожат, как в ознобе. Ненастье хорошо смотрится на природе — где ещё оно может добиться такого внимания к себе? Люди спешат туда и сюда. В гостинице происходит всеобщая жеребьёвка, пока ястребы и канюки вычерчивают на большой высоте сложные трассы. Тяжёлые горы разворачиваются лицом к людям, которые позднее, за кофе, захотят их увидеть. Горные ботинки мощными пинками выламывают камни, за стенами грохочет, там выдвигают новые кулисы, быстрота и натиск, буря и шторм с порывами больше сотни километров в час на широких экранах. Постояльцы хотят совершить переход к другим удовольствиям и становятся все менее сдержанными, чем днём. Окна распахнуты в сторону ровной земли, низкое солнце бросает свой проекционный луч на стрекозиные крылышки стёкол, герани в горшках загорают. Экскурсанты, со своей стороны, сложили крылышки и шутя устремились, голодные и жаждущие, с лесной дороги в тенистый сад пансионата.

А мы, наоборот, углубляемся в горы, мы одни устремляемся против потока, которому все эти существа проигрывают в спуске и спешат нам навстречу, оскалив хищные зубы, туда, к альпийским дорогам, освещенные, словно святые, ореолом вечернего света, который раскрывает нашу суть; и так мы добрались и до Эдгара Гштранца. Скрюченный, как раненый муравей, Эдгар проснулся. Он ещё помнил, что спускался со своей альпийской доской на роликах и встретил группу походников, которые шли ему навстречу. С тех пор он больше ничего о себе не знает. Его будто стёрли с его пути: как будто он был призван повернуться к лесной почве лицом, чтобы опереться на неё. Когда Эдгар теперь встал, протирая глаза, у него было такое чувство, будто он покинул и своё тело. Только спортивный снаряд он всё ещё крепко сжимал, эту альпийскую стиральную доску, которая поражает землю; куда она ни покатится, там земля потом ободрана, и всё это сделано лишь тенью имён, нанесённых на эту подставку. Наши мёртвые оголены, потому что их покровы были разъедены слишком острым новым моющим средством! Эдгар прижимает к себе доску, свой неэталонный прибор, который, кажется, готов его принять лишь когда он покинет своё бренное тело. Тут же последовал скоростной спуск, в котором этот неистовый, быть может, снова вернётся к жизни, догонит сам себя, если поторопится, — ведь даже свет замирает, словно вмороженный в вечную мерзлоту, и не может вырваться из своего источника, а уж время Эдгара подождёт. И не успеет он оглянуться, как его суть уже далеко и удаляется вниз (тогда как Эдгару приходится остаться) — мужская сборная, выступающая против клуба «Логос», — с опущенной головой и покрасневшим затылком.

Растерянный мужчина не сразу отваживается поднять взгляд: вдали оскверняли синеву звёздного неба более могущественные, чем он: их выбрасывали из самолёта на чём-то вроде сёрфинговых досок, к которым были пригвождены их распятые руки — как это ещё можно выразить? Но они оставались стоять в воздухе! Для Эдгара время проходило, а для тех воздушных прыгунов нет. Или всё наоборот? Или Эдгар исчез, а воздушные спортсмены только-только начали оттаивать? Деревья в ужасе машут своим оперением, которого мы их почти совсем лишили, когда вытряхнули этих кунфузцев из самолёта в дом богов (как пищу богов, так у нас дрожали колени!). Но птицы небесные склюют это пожертвование семени Вечного (нашли что нам давать!). Летающие твердыни допускают это, они разбрасываются спортсменами или просто их выбрасывают. Шлемы блестят, пластик трепещет на ветру, как крылья огромных хищных птиц. Люди поданы на своих сервировочных досках, как тартинки! Все эти пластиковые комбинезоны — как и на Эдгаре: они кажутся неразрывными в звуках гармони, как многоголосый выкрик искусственной гигантской молекулы, и над ними, в могучей купели света, — купол парашюта, под которым спортсмен падает вдоль сонма ангелов, приставленных к крещению, спускается на канате вместе со своей закусочной доской, на которой он приготовлен. Через три минуты его светоч померкнет, и буря задует его, он остынет, звезда среди звёзд. А потом явится Голубь и склюёт его. Или будет как с Анке Хубер! Да, эти спортсмены с их искажёнными, будто в плаче, молодыми лицами, особенно старшие, у которых давно кончилась любовь для других! Они решительно вырываются из объятий этих других, ведь у них уже есть дети и даже внуки, а всё равно они по-детски топают ногами по склону воскресенья, впряжённые в эту тягу, поскольку даже ЧУЖИЕ учатся ходить в походы.

Вот так небитые обрушиваются в нетронутое, тут и самому Иисусу потребовался бы спаситель. Опыт ведёт их, молния, которая расстёгивает вытяжную верёвку раскрытия, Айртон Спаситель, так точно, он прыгает первым, он разрывает небо и идёт по воздушному коридору к своему водопроводному крану, открывает и его, вырывается поток людей, одеяния прыгунов трепещут на ветру, все эти австр. метательные «звёзды», которые хотят стать Stars, чтобы их держали на международном уровне. Совсем как земля и небо в бурю могут перемешаться, спортсмен, пригвождённый к своей доске, рывком попадает в поле нашего зрения, через несколько секунд он постарел на много лет, он кувыркается в последний раз, и вот он приземлился, и очень жёстко, сгрохнулся с землёй, его милое лицо, отвечающее всем критериям, каждый день мелькает в рекламе, и вот, после того как мы часто слышали его имя в новостях, мы наконец слушаем его самого. Любая женщина вышла бы за него замуж или мечтала бы, чтобы он разок осветлил её в блондинки. Почему на неё не обращают внимания? Ведь она каждый понедельник в двадцать часов пятнадцать минут перед экраном телевизора! Она не стоит того, чтобы ради неё этот бог снизошёл со своего размера и надел её плоть как сандалию. Но она бы с ним оторвалась, заявляет она.

Эдгар Гштранц совершенно забыл, как он здесь очутился. Мужчины, которые один раз с ним уже поздоровались, эти горные туристы, они опять там, наверху, на том же расстоянии от него, как и в прошлый раз. Они ни на метр не приблизились. У Эдгара такое чувство, будто он второй раз переживает то, что уже было. Может, пока он спал, туристы вернулись назад, чтобы ещё раз пройти этот участок? Трое мужчин тихо стоят, глядя на него сверху вниз, нет, вот они резко задвигались, даже, кажется, на десятую долю секунды растворились в пустоте и снова вернулись из Ничто, — да те ли это люди, вообще? Одежда та же, Эдгар помнит, вплоть до веточки эдельвейса за лентой шляпы. Вот двое из них снимают свои рюкзаки, открывают их, и тут Эдгара без предупреждения охватывает ужас. Неужто они вернулись для того, чтобы забрать его? В этом безлюдье никто и не узнает. Может, мужчины вообще пришли сюда только ради него? Краеугольный камень становится в горле комом, Эдгар давится, выплёвывает, его член вдруг выпирает из эластика, как указующий перст бога Беккера или бога Шумахера, как столб со стрелкой дорожного указателя. Какой смешной вдруг сделалась сёрфинговая доска, ведь всё, что она может, — это разогнать его под горку! Член Эдгара, который всё это время не дремал в мягкой постели, потому что был опутан на животе Эдгара прочной паутиной бабьего лета из эластика, вырывается из пут, где ему негде было головку преклонить, и высовывает свою любопытную дубину стоеросовую из окна. Ведь этот молодой человек так долго жил без любви, лишь для альпийской команды Австрии, пока его не заставили лезть на стенку, где он долез до самых окон первого этажа на своём гремучем экипаже, чтобы, перемещаясь от окна к окну, заглядывать внутрь, махать руками и дерзко сморкаться, так, что летели брызги и слизь сделала окончательно скользким дыхательный путь, так приглашающе ведущий в ландшафт. Вплоть до того, что и плоть Эдгара (для которой жизнь показалась маловатой, тесноватой) увяла и могла совершать уже только усталые движения, ни жива, ни мертва. Мутная лужа грозит вылиться из Эдгара, распространяя сильный запах, и Эдгар, довольно смешное зрелище, отбрасывает свою плитку альпийского шоколада, сиреневого цвета, мы тут, на альпийских лугах, не настолько старомодны, как вы, наверное, думаете, мои дамы и господа, мы производим самые современные чипсы и закуски Европы! Наша Франци, например, знает это, вы только послушайте её во время её паузы! — и он, молодой пастух Эдгар Г., теребит как безумный своё трико, лезет в него сверху и пытается взять себя в руки и облегчиться через штанины, которые облепили его ляжки без промежутка, как построенные вплотную друг к другу серийные дома. Его кисточка, обмакнувшись по самую рукоять, пачкает изнутри футляр, она встаёт на дыбы и плюётся, но тут Эдгар срывает с себя трико на помочах, окрашенное ярко-красной антикоррозийной краской, помочи вниз, за ними — прикреплённая к ним часть брюк, мужчина не может так быстро управиться с этим, он сбрасывает свою оболочку как придётся. Он сжал ладони, молящийся, который имеет в виду себя, поскольку снова чувствует себя как бог, — одну вокруг его величества пениса, другую вокруг мошонки; мёртвое и уже приготовленное для транспортировки силами звериной лесной полиции насекомое отстреливается, дёргаясь и дрожа, медленно отъезжающий поезд, в колючую норовистую траву альпийских лугов, опаивая её собой.