За одну ходку всё не унести — придётся ещё раз. Две версты, два пуда на спине. На той самой, которая весь сегодняшний день гнулась да не ломалась…
Мы бы в темноте спуска не нашли, но там какая-то сторожка темнеет.
— А речка где? Где эта хренова Жереспея?!
— Не ори. Вот.
— Да это ж…! В этот же ручей лодка не влезет! Она же шире!
— Ничё. Тама вон — поширее будет. Здесь спустим, туда вытянем. Пустую, по камышу… пойдёт. А вона навес сделанный — туда вещи пока сложить.
— А люди где?
— Которые? Бобыли-то? Так спят.
Оставили караульщика, топаем в темноте назад. Где-то с середины дороги слышим — собаки завыли серьёзно. Уже не караульный брёх, а боевой лай. У лодки один Курт остался — он им сейчас даст!
Ну, он им и дал! Слышно как лай в скулёж перешёл. Мы — бегом. Хорошо, моя «зиппа» всегда со мной — ноги бы в темноте точно поломали!
У лодки… Десятка три, волкодавы дорогобужские. Типа тех, которые Варваре у Параскевы-на-Торгу — голову раскусили. С-с-собаки…
Мечутся вокруг лодки. На носу стоит Курт молчки, свору не замечает, смотрит вдаль.
Очень похоже. Только река неширокая. И парочка отсутствующих в «Медном всаднике» дохлых собак в кровище. Ещё несколько — в стае раны зализывают.
Но это-то фигня: с горки валит толпа мужиков голов в полста. С факелами, копьями, топорами… И — с луками. Ой, блин! Не хорошо-то как…
— Всем стоять!!! Вашу трижды разпердыренную…! Луки-стрелы — долой! Кто стрелу пустит — покойник! Сам хрип вырву!! В куски порву-покидаю!!!
Местные на крик да на свет развернулись. Вместе с луками. Теперь в нас целят. А я, а мы… Как святые! Ни луков, ни сулиц… А нафига было — темно же! И броней нет — ещё и их на себе таскать!
Прошибся я. Возможно — летально. И чего теперь? Только — орать, только — матом.
— Кто такие?! Почему в тёмное время по лесу шастаете?! Р-разбойнички?! Тати-душегубы?! Почему с оружием?!
Прикол в том, что это я ору. А не несколько местных мужиков из толпы, служилого вида с мечами и в железных шапках.
— А… А ты хто такой?! Ты… ты-то сам…
— Я боярский сын! Иван Рябина! Твою мать через бедро с нижней подсечкой! А ты кто?! А ну назовись! Покуда я тебе кишки не выпотрошил!
— Это… я-то… Я — погостный боярин здешнего княжьего погоста! А ты… а чем докажешь, что ты — боярский сын?!
— А ты, боярин, чем опровергнешь?! Что я боярский сын?!
Бздынь — заклинило. Пауза.
«Вот мои усы, лапы, хвост!»… — не мой случай. Ни усов… даже хвоста — нет.
Вопросы идентификации личности в попадизме совершенно не рассмотрены! Пожалуй, только Янки как-то выразился в смысле столь привычной в 21 веке фразы:
— Предъявите ваши документы!
Остальные попаданцы… Достоверность источника информации о местоположении гаремов — им не интересна?
Единственное, в чём я не могу согласиться с Твеном: «Никогда ни в одной стране на свете не было такого множества бродячих лгунов…». Он просто не бывал в России.
На самом деле, проблема довольно экзотическая: почти всё население проживает «в мире» — в своей, исконно-посконной, общине. Где они родятся, плодятся и землю ложатся. Почти все русские люди дальше 40 вёрст от своего «мира» ни разу в жизни не бывали.