Обноженный: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Отрицательно трясёт головой, старательно не поднимая лица от кружки.

Врёт. Врёт потому что трус. Надеется, что ситуация сама собой рассосётся. Страусиная манера: раз ничего не помню, то — ничего и не было.

Молчит, упёршись в кружку. И я молчу. Держу паузу, держу улыбочку. В очередной раз, взглянув искоса поверх края кружки, вдруг с воем сползает на пол и ползёт ко мне.

— Господине! Иван Акимович! Не погуби! Смилуйся! Бес попутал! Сатинский промысел! Не помню я! Не виноватый! Хмель все помороки забил, затуманил! Не корысти ради, не разумением человеческим, но лишь диавольским наущением…

— Стоп. Так приходской пресвитер у меня будет по «диавольскому наущению» пасторскую службу править?! Окормление по-сатанински?!!

Никодим продолжает выть, плотно обхватив мой левый сапог — правый я успел убрать.

Православная церковь на Руси очень против мужеложства. Если мирян церковники не очень эффективно пытаются образумить словами, то для своих наказание применяется жёстко и постоянно. Принципиального эффекта это не даёт — инциденты повторяются из столетия в столетие вплоть до 21 века включительно. Но страх пока внушает.

Близкая смерть в монастырской яме-порубе для Никодима вполне реальная перспектива.

Но у него есть и другой страх — не только животный страх предстоящей долгой и мучительной смерти, но и этический страх — страх нарушения табу, действующего в обществе. Не только страх наказания, но и страх самого себя, страх своей маргинальности, своей… анти-христианскости. Ему нужно не только отсутствие огласки, но и утешение. Чтобы я его убедил, что он — нормальный, не свихнувшийся. Здесь говорят: «бесом обуянный».

«Мерцающее» сумасшествие — мучительно для личности. Один из моих знакомых временами тоскливо говорил:

— Когда я был нормальным, я так не поступал.

Исполняю штатную последовательность: пристыдить, пригрозить, укорять, утешать… Дождаться катарсиса в форме обильного слёзо- и слюноотделения. Выслушать поток обещаний:

— Да я…! Больше никогда…! Вот те крест святой…! Как бог свят…! Всеми фибрами…! Самой Пресвятой Богородицей…! Всякую волю твою…! До самой гробовой доски…!

Думаю — ему можно верить: вряд ли он будет ещё раз всовывать себе в задницу умасленную рукоятку от утятницы. Но надлежит по-отечески погрозить пальчиком:

— Ты смотри у меня, знаю я вас…

Наконец, просветлившийся от моего прощения (и зачем оно ему нужно?), умывшийся слезами и воспаривший духом, отец Никодим несколько нетвёрдыми ещё шагами отправляется облачаться. Народ уже собирается для проведения обрядов.

Как пастырь он, конечно… Да и бог с ним — главное, чтобы из него не только разные… жидкости, но и благодать — проистекала.

«В основе почти всякого крупного состояния лежит преступление» — сия истина не мной сказана. Однако же дополню: в основе всякого государства лежит множество преступлений.

Начало деятельности моей происходило в местности мирной, добрыми государями управляемой, по законам давним, традициями овеянным, живущей. Коли закон есть, то и надлежит его к пользе своей применить. Например, нужного человечка выставить преступником. А далее уж и человечка, этим страхом взнузданного, применять для дел надобных.

Случай с о. Никодимом был, безусловно, преступлением моим. Следствием же его явилось то, что Никодим ощутил преступником себя. И от сего страха не только глупых и вредных доносов не слал, но и наоборот — в делах моих был удобен.

Не единожды применял я сей приём в делах своих. Да и то сказать: коли у нас, на Святой Руси — «всё через задницу делается», то вельми странно было бы и саму Святую Русь делать иначи.

Польза от «карманного попика» Никодимки явилась куда раньше, чем я предполагал. Через три дня, после исполнения необходимых треб в вотчине, мы закатились в Невестино: попа отвезти да на месте посмотреть — что надо там срочно сделать.

Вбитое через зад научение, как обычно на Руси и учат, состоящее в ко мне послушании и слов моих исполнении, привязанность его, произошедшая от моего прощения и утешения, спасло несколько десятков человеческих жизней. Вероятно, и мою единственную — тоже.

Мы прикатили в село на двух санях — я ещё несколько парней из «старших курсантов» прихватил: хотел присмотреться к ребятишкам. А своих ближников — дома оставил. А зачем? Места знакомые, нахоженные, татей-душегубов нет.

Невестино было занесено снегом. Над селением не было стоячих, издалека видных, столбов дыма от труб топящихся печей. Поскольку и самих труб ещё нет. Несколько поднимавшихся в разных местах струек дыма сливались в сплошное туманное облако, стоявшее над селом.

Натоптанная тропинка с берега к проруби на реке, другая, присыпанная недавним снегом — вверх, к заснеженной церковке на горке у заметённой берёзовой рощи. Да уж, были здесь дела… Вспомнилось, как бежала туда, вверх, под дождём, оскальзываясь на мокрой тропке, Трифена. Как я потопал за ней следом… и что из этого вышло… Не полюбопытствовал бы тогда, не исхитрился, поленился… и не было бы у меня моей гречанки… И много чего другого не было. Не только ласковой и жаркой смуглянки в моей постели… хотя и это очень даже… Языка бы не знал, бился бы сейчас с обучением детишек… лбом в стену… Глупее был бы.

Я сам — был бы хуже. Меньше знал, меньше понимал, меньше умел.

Неправда, что попаданец меняет мир «вляпа» — мир тоже меняет попаданца. Неправда, что я учу туземцев — они меня тоже учат. Я учусь у них. Мы учимся вместе. Чтобы вместе выживать в этом мире.

Только «друзей» здесь — надо сперва найти и вырастить.

Ностальгия по недавним моим «подвигам» — прямо переполняла и захлёстывала.