Сталин. По ту сторону добра и зла: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ничего из этого не вышло, и Коба вышел из тюрьмы только вместе с очередным этапом. Как ни удивительно, но высшее жандармское начальство оказалось куда милостивее к Кобе, нежели следователь, и по каким-то ведомым только ему причинам приговорило «Ленина Закавказья» к высылке в Вологодскую губернию всего на два года. По дороге Коба попал в вятскую тюрьму, где заболел тифом. Почти месяц он находился на той невидимой грани, которая разделяет жизнь от смерти, и тем не менее выжил...

Уездный город Сольвычегодск расположен на высоком берегу реки Вычегды в 27 километрах от железнодорожной станции Котлас. 1700 жителей, казначейство, почта, канцелярия губернатора, тюрьма да сотни три домишек — вот и весь городок.

Коба дал расписку в том, что он ознакомлен с правилами отбывания гласного надзора, которые установил сам губернатор. Именно он запретил ссыльным появляться на улице после десяти вечера, гулять в городском саду, ходить на пристань, заводить знакомства с местными жителями, принимать участие в любительских спектаклях и приходить на них. Нельзя было ссыльным и собираться более пяти человек.

Первым, кого встретил Коба в Сольвычегодске, был тот самый Иосиф Федорович Дубровинский, с которым он некогда постигал азы марксизма и который уже очень скоро благополучно бежал. Были здесь и другие политические ссыльные, среди которых наиболее выделялась Стефания Леандровна Петровская. В 1902 году Стефания окончила гимназию и поступила на Высшие женские курсы. В 1906 году она уехала в Москву, где и была арестована, но из-за недостатка улик освобождена. Однако уже на следующий год ее привлекли по новому делу и летом сослали в Вологодскую губернию на два года. В Сольвычегодске она вступила в гражданский брак со ссыльным Павлом Семеновичем Трибулевым.

Сегодня уже никто не скажет, как развивались отношения между Кобой и этой самой Стефанией, но то, что она после ссылки отправилась не в Москву, а в Баку, где обосновался после своего очередного побега Коба, на кое-какие мысли наводило.

Особенно близко Коба сошелся с грузинским социал-демократом Асатиани, который проживал в довольно шумном доме Матрены Прокопьевны Кузовковой. Его жена умерла, и добрая, и любвеобильная вдова быстро утешила пламенного революционера. Они жили душа в душу, и Асатиани совсем не смущал ни тесный дом, ни семеро по лавкам. Детей у доброй вдовы было и на самом деле много, и если бы в один прекрасный день в ее доме собрались все ее постояльцы, то каждый из них нашел бы, по крайней мере, одного ребенка, похожего на него.

Такой жизнью мог бы зажить и сам Коба, однако его мало привлекала семейная идиллия, и летом он снова решил бежать. Чтобы не привлекать к себе внимания, деньги Коба на этот раз собрал среди ссыльных. Ну а чтобы оставить их вне подозрений, деньги были проиграны ему в карты. Причем бежал он, как повествует легенда, переодевшись в сарафан.

Добравшись до Котласа, Коба сел на пароход, который и доставил его в Вятку. Из Вятки он отправился в Петербург. Первым, кого он встретил в столице, был С.Я. Аллилуев, который отвел его на конспиративную квартиру дворника Савченко. Как и все старшие дворники и швейцары, тот состоял на связи с полицией и был у нее на хорошем счету. Здесь беглец как следует отдохнул, повидался кое с кем из членов большевистской фракции III Думы и двинулся дальше на юг.

Но стоило ему только появиться в Баку и приложить руку к выпуску «Бакинского пролетариата», как в охранке появилось донесение ее агента: «К типографии имеют отношение Коба, Шаумян, Джапаридзе...» Им удалось издать еще несколько номеров, после чего Сурен Спандарян был арестован, а Шаумян с Кобой поспешили в Тифлис. Но едва он появился в столице Грузии, как полиция получила очередное донесение. «Приехавший, скрывшийся из Сибири, сосланный туда из Гори, социал-демократ, известный в организации под кличкой Коба, или Сосо, — сообщал секретный сотрудник охранки по кличке Фикус, — работает в настоящее время в Тифлисе...» Другой сексот по кличке Уличный сообщал: «Известный большевик Коба приехал в Тифлис и возобновил работу в партии».

В таких условиях нельзя было и думать о работе, и Коба вернулся в Баку, где с огромным трудом избежал ареста. «Октябрь 1909 года, — вспоминала жена П. Джапаридзе. — У нас на квартире Иосиф Сталин и Серго Орджоникидзе. Вдруг появляется помощник пристава с двумя городовыми с целью ареста Джапаридзе. Моментально сообразив, что арест одновременно трех, очевидно, большевиков был бы слишком большой удачей, помощник пристава решил предварительно созвониться с начальством.

Охранять счастливую находку он оставил городовых: одного у парадного, другого у черного хода. Мы стали раздумывать, каким образом дать возможность уйти Сталину и Серго. Ясно было, что надо спровадить одного из городовых. 10 рублей «на расходы» спасли положение: один из городовых был послан за папиросами, а Сталин и Орджоникидзе, воспользовавшись этим, быстро ушли. Каково было бешенство помощника пристава, вернувшегося в нашу квартиру и заставшего только П. Джапаридзе...»

Однако далеко Коба не ушел, и уже через несколько дней сексот Михаил докладывал: «Скорым поездом № 11 в 6 час. вечера Коба выехал в Тифлис на конференцию. Там будет решаться вопрос об издании общего для Кавказа органа «Кавказский пролетарий» и другие, связанные с этим вопросы. На этой неделе Коба вернется и сейчас же приступит к постановке техники. Кому перейдет это дело в случае его ареста — неизвестно, поэтому это крайне нежелательно, так как во всех отношениях повредит делу».

Начальник Бакинского отделения Мартынов был полностью согласен с Михаилом и в своей телеграмме начальнику Тифлисского охранного отделения писал: «Арест Кобы, безусловно, нежелателен в виду грозящего провала агентуры и потери освещения предстоящей ликвидации местной организации и ее техники».

Затем сообщения следовали одно за другим. «Коба на днях приехал из Тифлиса... В Бакинском комитете все еще работа не может наладиться, — сообщал все тот же Фикус. — Вышло осложнение с Кузьмой (Сергей Дмитриевич Сильдяков — секретарь Бакинского комитета). Он за что-то обиделся на некоторых членов комитета и заявил, что оставляет организацию. Между тем присланные ЦК 150 руб. на постановку большевистской техники, все еще бездействующей, находятся у него, и он пока отказывается их выдать.

Коба несколько раз просил его об этом, но он упорно отказывается, очевидно, выражая Кобе недоверие». «16 марта, — сообщал сексот Дубровин, — состоялось заседание Бакинского комитета... Между членами комитета Кузьмой и Кобой на личной почве явилось обвинение друг друга в провокаторстве. Имеется в виду суждение о бывших провокаторах: Козловской, Пруссакове и Леонтьеве, а в отношении новых провокаторов решено предать их смерти».

Ко всем этим напастям на Кобу обрушилось еще и обвинение в доносе на Шаумяна, отношения с которым у него не сложились, и его вопрос даже собирался рассматривать партийный суд.

Был ли он виноват на самом деле? Документов на этот счет нет, по всей видимости, Кобе просто-напросто завидовали и таким образом хотели отстранить от власти в Бакинском комитете. Отношения в нем были накалены до предела, и кто знает, чем бы все эти разборки кончились, если бы на помощь партийцам не пришла охранка и не арестовала всех его членов. Сам Коба был взят по дороге. Так он снова оказался в баиловской тюрьме...

На этот раз ему было не до дискуссий и книг. Он очень серьезно заболел, и товарищи добились его перевода в тюремную больницу, для чего пришлось дать взятку известному на весь город пьянице и взяточнику доктору Нестерову.

25 июня было принято решение подвергнуть И.В. Джугашвили новой административной высылке в самые отдаленные места Сибири на пять лет. Узнав об этом, Коба обратился к градоначальнику с прошением сократить ему наказание ввиду серьезности заболевания. Однако тот даже и не подумал рассматривать его просьбу, и 23 сентября 1910 года Коба этапным порядком был снова отправлен в Сольвычегодск.

Говоря откровенно, ему очень повезло. В это время в руки жандармов попали его рукописи, и по их содержанию можно было догадаться о том, какую роль Коба играл в партийной организации Закавказья. При желании его могли вернуть с этапа и предать суду на основании новых данных. Но по каким-то таинственным причинам жандармы не дали ход делу и на этот раз, и вскоре Коба предстал перед хорошо ему знакомым губернатором Сольвычегодска Цивилевым.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Коба поселился у своего старого знакомого Григорова, но вскоре переехал по хорошо ему известному адресу к... Матрене Прокопьевне... Асатиани уже не было, и он с полным правом занял освободившееся место на ее ложе. И результатом его пребывания на нем стал очередной ребенок Матрены Константин.

Трудно сказать, какие чувства испытывал Коба к доброй вдове, но что-то, видимо, испытывал. Иначе не вызвал бы в начале 1930-х годов вдову в Москву и не дал бы ей прекрасную квартиру, а ее очень похожий на молодого Кобу сын не окончил бы высшее учебное заведение и не стал бы занимать весьма ответственные посты.

В 1937 году Константина выгнали из ЦК, где он тогда работал, и над его головой повис меч сталинского правосудия. Но стоило ему только написать Сталину, как его тут же оставили в покое. Но все это будет позже, а пока... Сталин много читал и в свободное время играл с детьми хозяйки. Что это было? Тоска по собственному несбывшемуся счастью? Естественное стремление нормального человека хоть как-то скрасить свое одиночество? Ведь жизнь в Сольвычегодске была не сахар.

«Плохо 5живут в нашем Сольвычегодске, — писала одна из ссыльных Серафима Васильевна Хорошенина. — Даже внешние природные условия отвратительны. Такая скудная, бедная природа. Только и жить тут мещанам. И верно, городок совсем мещанский. Ничего не коснулось жителей, ничему они не научились. Но еще безотраднее жизнь ссыльного. Знаете, полицейские условия довольно сносные, но ссыльные не живут, они умерли. Живет каждый по себе, до другого мало дела. Сойдясь, не находят разговоров. Была когда-то жизнь, и жизнь кипучая. Были и фракции, и колонии, было много кружков, но теперь нет ничего. Только вспоминаем о прежней жизни — осталась библиотечка, но библиотечка так себе. В существующую же земскую библиотеку ссыльные должны вносить 3 руб. залога, а это, конечно, непосильно ссыльным. Даже совместных развлечений нет, и ссыльные топят тоску в вине. Я тоже иногда выпиваю...»

Пил вино и Коба, и компания у него подобралась подходящая: его земляк, писатель Ирадион Хаситашвили и эсер Семен Сурин, который позже стал провокатором. И именно от него Сталин впервые услышал о ссыльном Вячеславе Михайловиче Скрябине, который совсем недавно покинул Сольвычегодск и запомнился тем, что не мог выговорить свою собственную фамилию. О Кобе же будущему Молотову сообщил Сурин в одном из своих писем. Так началось пока еще заочное знакомство двух людей, которым было суждено сыграть столь выдающуюся роль в истории советского государства.

Коба решил расшевелить это сонное царство, и уже очень скоро в Петербург полетело следующее сообщение от местных жандармов: «Иосиф Виссарионович Джугашвили и ссыльные социал-демократы решили между собой организовать с.-д. группу и устраивать собрания по нескольку часов в квартирах Голубева, Джугашвили, Шура, а иногда и у Петрова. На собраниях читаются рефераты и обсуждаются вопросы о текущем политическом моменте, о работе Государственной думы... Цель этих собраний — подготовка опытных пропагандистов среди ссыльных...»

Что и говорить, подготовка опытных пропагандистов — дело архиважное, но... не для Кобы. Скучно, да и не тот размах! Значит? Значит, надо было как можно быстрее бежать! «Я недавно вернулся в ссылку («обратник»), — пишет он в одном из своих писем, — кончаю в июле этого года. Ильич и К⁰ зазывают в один из центров, не дожидаясь окончания срока. Мне же хотелось бы отбыть срок (легальному больше размаха), но если нужда острая (жду от них ответа), то, конечно, снимусь. У нас здесь душно без дела, буквально задыхаюсь...»

Очень интересное письмо. Ну, во-первых, неизвестно, для чего он вдруг понадобился Ильичу, который даже не помнил его фамилии и уж тем более его компании. Если под этой компанией он имел в виду Красина, тогда многое становится понятным. Снова грабить! Ну и, конечно, «снимусь»! Причем в любой момент, да еще за границу! Без документов и с кавказской внешностью! Загадка, да и только! И тем не менее Сталин не шутил...

И все же надо отдать ему должное, при всем своем поклонении Ленину он не очень-то ценил его философские и, значит, совершенно бессмысленные с точки зрения практика споры в эмиграции, а потому с нескрываемой иронией писал все в том же письме: «О заграничной «буре в стакане», конечно, слышали: блоки — Ленина—Плеханова, с одной стороны, и Троцкого—Мартова—Богданова — с другой. Отношение рабочих к первому блоку, насколько я знаю, благоприятное. Но вообще на заграницу рабочие начинают смотреть пренебрежительно: «Прут, мол, лезут на стенку, сколько их душе угодно, а, по-нашему, кому дороги интересы движения, тот работает, остальное приложится...»