Он щелкнул пальцами официанту и заказал три бренди. Я запротестовала, но он сказал:
— Фу, бренди не повредит тебе, — и я откинулась, подчинившись своей судьбе. Слава Богу, у меня была потрясающая сопротивляемость крепким напиткам. Я все еще была рассудительна, как судья.
Н. Б. и Эрнестина, казалось, знали друг друга с рождения, и они болтали о людях и местах, как старые друзья: как поживает Тед, как Боско, как давно видели Гуина, что нового в Чикаго, и так далее и тому подобное. Я пила свой бренди, восхищаясь двумя танцующими кисточками; и я, видимо, так восхищалась, что Н. Б. неожиданно вторгся в мои мысли, сказав:
— Эй, Кэрол, о чем ты мечтаешь?
Я не могла солгать ему. Я сказала:
— О кисточках.
— Шутишь, — заметил он.
— Н. Б., они восхитительны.
— Ты имеешь в виду кисточки?
— Конечно, я их имею в виду. Они невероятно восхитительны.
Он сказал:
— Эрнестина, отдай их ей.
— О'кей. Я сбегаю в костюмерную…
— Отдай их ей здесь.
— Здесь? — воскликнула она.
— Конечно, здесь. А почему нет?
— Ты сумасшедший или, что, Н. Б.? Ты хочешь, чтобы меня арестовали за появление на публике в неприличном виде?
Он вынул свой бумажник, вытянул две ассигнации по двадцать долларов и положил их на стол перед ней.
— Прикройся ими.
Она разразилась смехом.
— Н. Б., ты бунтарь.
— Давай, начинай.
— Не дави на меня, сладенький, не дави на меня.
У меня глаза на лоб полезли, и я не могла вымолвить ни слова. Она взяла две бумажки, тщательно пристраивая их на себе, придерживая их одной рукой; а затем она сняла кисточки, одну за другой. Щелк. Щелк.
Она хихикала, когда протянула их мне.
— Вот, душечка. Они твои.
Я, запинаясь, сказала:
— Вот здорово, ей-Богу. Спасибо.
Н. Б. поинтересовался:
— Не следует ли эти вещи сначала продезинфицировать или что-либо в этом роде, прежде чем кто-либо еще нацепит их на себя?