Самые диковинные скачки фантазии служат тут не раз для маскировки, а вместе с тем и для выражения главной мысли автора. Я назвал бы эти очерки своего рода «невольничьими думами», хотя бы уже из-за их затемненного, мистического, аллегорического, подлинно невольничьего выражения».
Обращение к форме очерков-арабесок было обусловлено многолетним отрывом автора от украинской почвы, недостаточностью непосредственного знания реальных особенностей социальной жизни на Украине. В гнетущей атмосфере 80х годов Д. Мордовцев в стилистике новых очерков нередко злоупотребляет импрессионистически-отрывочной манерой изложения, глухими намеками, обращаясь к отдельным моментам истории Украины («Сон — не сон»), автобиографическим мотивам («Сорока на лозі»), выступая против гнета «драконовской цензуры», душившей развитие украинской национальной культуры («Скажи, місяченьку!», «Сорока на лозі», «Не дайте на поругу»). Выступая в основном во львовских изданиях, Д. Мордовец не всегда удерживался от искушения «поддобриться» определенным кругам, превознося даже подчас цесарские порядки в Галиции того времени.
В наследии писателя последних лет
Нельзя забывать и о том, что в нелегкие 80 — 90е годы Мордовцев играл весьма заметную роль представителя украинской общественности в столице России. Человек гуманный, отзывчивый, доброжелательный, он внимательно и тщательно стремился исполнить просьбы тех, кто обращался за помощью к «діду Мордовцю». Так, он деятельно и эффективно помогает М. Старицкому выиграть известный судебный процесс; дочери забытого современниками Я. Щоголева помогает отметить память отца; способствует прохождению через цензуру рукописей А. Конисского и его поездке за границу для лечения и т. д.
Мордовцев способствовал организации издания в Петербурге произведений Панаса Мирного, И. Нечуя-Левицкого. Он выступает в защиту украинского театра от нападок реакционной прессы, приветствует приезд на гастроли трупп Кропивницкого, Саксаганского, публикует рецензии на спектакли украинского театра. Мордовцев на протяжении многих лет содействовал многим украинским авторам в «проталкивании» через цензуру их произведений, обращается с «Запиской» в Главное управление по делам печати, добиваясь отмены цензурных запретов в развитии украинского языка и литературы.
Однако в условиях подъема освободительной борьбы в начале нового, пролетарского этапа революционного движения в России роль представителя украинской литературы и культуры, выразителя интересов их становится для Мордовцева, — с его расстроенным здоровьем, живущего в последние десятилетия зачастую у брата в Ростове, — уже непосильной. Постепенно отходит он на второй план, хотя и продолжает свою общественно-литературную и собственно творческую деятельность до конца дней. Умер Д. Мордовцев 10 (23) июня 1905 г. в Кисловодске, похоронен, согласно его желанию, в Ростове-на-Дону.
Жанром, в котором наиболее активно выступал Д. Мордовцев на протяжении трех последних десятилетий своей деятельности (смерть прервала работу над романом о русском ученом и публицисте XVIII в. И. Т. Посошкове), был исторический роман. Хотя первый опыт в этом направлении — рассказ «Медведицкий бурлак» (1859), ставший хрестоматийным произведением, относится к началу творческой биографии, окончательно облюбовал Д. Мордовцев жанр исторической прозы после написания романа из эпохи Петра I «Идеалисты и реалисты» («Новое время», 1876).
Деятельность Мордовцева — исторического романиста относится в целом к периоду определенного упадка жанра, отступления его в литературной табели о рангах на второй и третий план, что было обусловлено отходом создателей его в этот период от прогрессивных движений, непониманием основных закономерностей развития общества, решающей роли народа в истории. К тому же, в субъективном плане, писатель, не имея иных источников существования, в стесненных материальных условиях вынужден был трудиться сверхинтенсивно, а с предложением о публикации новых и новых плодов творчества обращаться в «темные издания с темными издателями» (Г. Успенский), — имея в виду прежде всего сотрудничество с А. Сувориным.
Автор около 40 романов и крупных повестей, большого числа прозаических произведений различных малых форм — таков объем исторической прозы писателя. Произведения его пользовались большой популярностью у массового, говоря сегодняшним языком, читателя, хотя многие из них не представляли подлинной ценности даже в масштабе того времени. «Нельзя отказать Мордовцеву в таланте, — писал известный историк литературы А. Скабичевский, — в основательном знании истории и добросовестном отношении к историческим фактам; к сожалению, плодовитость сильно вредит качественности его произведений»
Тематически историческая проза писателя охватывает широкий круг тем и эпох. Это романы на темы истории древнего мира: «Замурованная царица», «Жертвы Вулкана», «Месть жрецов», «Богиня Изидасваха», «Ирод», «Последние дни Иерусалима», «Иосиф в стране фараона», «За всемирное владычество». Среди большой группы романов из русской истории («Мамаево побоище», «Господин Великий Новгород», «Наносная беда, чума в Москве», «Наш Одиссей», «Двенадцатый год», «Соловецкое сидение», «Великий раскол», «Авантюристы», «Свету больше!», «Державный плотник», «Посаженная мать (Екатерина II)») — можно выделить произведения из истории Кавказа («Царь без царства», «Прометеево потомство», «Железом и кровью»).
К исторической прозе Мордовцев пришел закономерно, на основе достигнутых обобщений, опыта работы профессионального историка (о признании сделанного им в этой области свидетельствует, в частности, двукратное приглашение в 60х годах занять кафедру русской истории в Петербургском университете), обладающего собственной концепцией, совпадающей со взглядами передовой науки того времени, исторического процесса как результата движения народных масс. Поэтому-то, как представляется нам, наиболее удачными в его историческом наследии стали те произведения, где наиболее четко проведен демократический угол зрения на прошлое страны и народа, где непосредственно показано движение народных масс, активно выявляет себя мысль и дело народное: «Идеалисты и реалисты», «Соловецкое сидение», «За чьи грехи?», «Великий раскол», «Сагайдачный».
В огромной массе исторических произведений Мордовцева выделяются романы и повести, в которых освещается проблематика исторического прошлого Украины, развитие сюжетных линий, системы образов непосредственно (пусть и разною мерою) связаны с Украиной. Это количественно весьма представительная группа: «Сагайдачный», «Царь и гетман», «Лжедмитрий», «Идеалисты и реалисты», «Царь Петр и правительница Софья», «Великий раскол», «Крымская неволя», «Тимош», «Между Сциллой и Харибдой», «Булава и бунчук», «Архимандрит гетман», «Вельможная панна». Написанные в разное время, различаются они и по своему художественному уровню, идейной и общественной значимости. Но характерной чертой этой группы произведений является чувство патриотической гордости за славное прошлое Украины, подвиги ее сынов в борьбе за социальное и национальное освобождение. Дочь писателя писала в своих воспоминаниях: «Отец любил Великороссию, где жил много лет, любил богатый, звучный русский язык, любил широкое раздолье Волги-матушки и великорусские песни с их сердечной тоской и молодецким привольем, но Украину и все украинское любил он особой, ни с чем несравнимой любовью, как любят свое родное»
В лучших своих произведениях на темы исторического прошлого Украины Д. Мордовцев выступает активным поборником украинско-русского единения. Написанные на русском языке (на украинском языке были опубликованы повести «Палій», «Дві долі», рассказы-сентенции «Келих Карла XI», «3 хрестом навколішках»), эти романы объективно раскрывают единство интересов и общность исторических деяний русского и украинского народов на протяжении веков; в них сохранен и во многом удачно передан украинский национальноисторический колорит. Черты национальной украинской специфики русскоязычных произведений романиста зримо выступают и в особенностях авторской речи, и в языковых партиях героев-украинцев, щедро насыщенных колоритными украинскими оборотами, и в широком, последовательном использовании народно-поэтических источников — народных дум, исторических песен, заговоров, присказок, и в специфическом национальном юморе.
Особое значение приобретает изображение героических характеров, борцов за дело народа, что сближает их с традициями «Гайдамаков» и «Тараса Бульбы», которые остаются, впрочем, недосягаемыми образцами.
К числу лучших исторических произведений Д. Мордовцева принадлежит роман «Сагайдачный» (1882), в отдельном издании имеющий подзаголовок — «Из времен вольного казачества и разграбления Кафы, нынешней Феодосии, в Крыму». В романе отражены картины деятельности выдающегося исторического деятеля и полководца Петра Конашевича-Сагайдачного последнего периода его жизни, яркими красками обрисованы характерные сцены жизни запорожского казачества, его быт, обычаи, нормы поведения в мирной жизни, мужество и героизм в походах и боях с врагами. Достоинством романа является динамичное развитие действия, острота сюжета в чередовании колоритных бытовых и батальных эпизодов — среди них особо выделяются переправа через днепровские пороги, морской поход казачьих чаек, буря на море, невольничий рынок в Кафе, штурм крепости. Прямое сюжетное движение перебивается отдельными вкраплениями «крупных планов», где высвечиваются черты характеров героев.
Зафиксированные историей моменты и типизированные социально-бытовые картины воссоздают жизнь Запорожской Сечи, шире — Украины начала XVII столетия. Знаменательно, что роман, имеющий немало общего в сюжетной основе с ранней поэмой «Козаки i море», принципиально от нее отличается акцентированием ряда важных социальных характеристик. Мордовцев показывает начальный процесс закабаления украинского народа польской шляхтой, попытки окатоличения его и насильственной полонизации, в контрастно сдвинутых сценах гнет и нужда трудящихся масс противопоставляются роскоши, безумным прихотям польского панства.
Иначе представлены и картины взятия невольничьего центра татарского ханства — Кафы. В центре внимания — не описание кровавых подробностей штурма (хотя автор и не отворачивается совсем от этих деталей), а главная цель похода — освобождение тысяч украинских и русских невольников. Для поэтики Мордовцева-романиста характерно обращение к широким мазкам, ярким, нередко — кричащим, краскам. Тут возникает ощутимая опасность натуралистических перекосов, мелодраматических преувеличений. К их числу следует отнести данный в пересказе эпизод убийства освобожденным из рабства донским казаком ребенка, рожденного его женой в татарской неволе (этот антиреалистический эпизод перекочевал в роман из костомаровского «Кудеяра»). По закону поэтики контраста таким эпизодам противопоставлены детально разработанные, с теплым юмором, подлинным гуманизмом обрисованные сцены спасения казаками маленькой татарочки, оставшейся без родителей; в заботах о ребенке выявляется подлинная человечность, чувство справедливости, доброта души огрубевших в кровавых походах и боях простых казаков.
Кроме Сагайдачного, в романе выступает еще ряд исторических персонажей — Петр Могила, Мелетий Смотрицкий, Кисель, Жолкевский, Мазепа. Однако удачей автора является как раз раскрытие образа народа в целом, воссоздание в ряде массовых сцен, динамичных эпизодов (от выборов кошевого до полилогов на борту чаек) цельного образа свободолюбивого, мужественного, нередко — сурового, в бою жестокого, а по натуре — доброго, искреннего, временами наивного, народа, простых казаков-запорожцев, среди которых более детально выделены автором старый, опытный Небаба, хитрец Карпо Колокузни, простодушный силач Хома, мужественный Олексий Попович...
В облике простых казаков-запорожцев элементы реалистической типизации сочетаются с характерными для романтической стилевой манеры тенденциями героизации, поэтизации образов. Этому активно способствует опора на поэтику народноисторических песен, дум, казачьих летописей. В композиционном построении целого и ведущих сюжетных центров важную роль играют ситуации, эпизоды и характеристики, почерпнутые из народных дум — «Про козака нетягу Ганджу Андибера», «Про Самійла Кішку», «Про Олексія Поповича i бурю на Чорному Mopi», «Про Хведора Безрідного». Очевидно, писатель широко использует народнопоэтические источники не только для воссоздания исторического и локального колорита, атмосферы народного деяния — эта задача успешно в целом решена в романе (хотя представляется несколько прямолинейной, а потому — анахронической, откровенная персонификация таких героев дум, как Ганджа Андибер, Настя Горовая), — этот материал привлекается еще и потому, что собственно историческая, фактическая основа была недостаточно разработана, эпоха в целом освещена тогдашней исторической наукой явно неполно.
Романист-историк во многом зависит от исторической науки, достигнутого ею уровня; достижения ее и обобщения питают писателя конкретным материалом, дают возможность более верно, глубоко и полно осветить эпоху и ее характерных представителей. В то же время недостаток, а то и полное отсутствие подлинно научных данных у художника, равно как односторонность, тенденционная предвзятость используемых материалов отрицательно сказывается на художественно-историческом полотне, приводят к неизбежным нарушениям исторической правды, а следовательно — и правды художественной. И если нарушения исторической правды деталей, на что указывала критика (см., напр., — «Киевская старина», 1882, т. IV, октябрь, с. 134— 142), следует отнести на счет недосмотров самого автора, то некоторые серьезные отступления от правды истории объясняются прежде всего зависимостью Мордовцева, который как историк сам не занимался данной эпохой, от исторических концепций позднего Н. Костомарова. Именно эти воззрения определили отдельные неверные ударения в характеристике роли Речи Посполитой, идеализации ее политики на землях Украины, отношении Сагайдачного к Польской державе. Только этим можно объяснить сугубо предвзятую оценку, безосновательно критическое отношение к деятельности Б. Хмельницкого в двух эпизодах романа, где чрезмерная идеализация Сагайдачного (проводившего на деле на протяжении целого ряда лет соглашательскую по отношению к польскому королю политику) напрямую служит предвзятому «обличению» грядущих дел Богдана Хмельницкого.
В свое время в предисловии к первому изданию «Гайдамаччины» (1870) Мордовцев, обосновывая свою позицию в оценке народного движения, утверждал, что «нередко народная память освещает известные исторические события и лица вернее, ближе к истине, чем официальные документы, не всегда искренние, а часто — с умыслом лживые». В этом отношении демократические симпатии Мордовцева с наибольшей силой выявились в созданных им в романе образах рядовых запорожцев, героических борцов за свободу, воссозданных в духе народнопоэтической традиции. Вместе с тем односторонняя абсолютизация такого подхода в освещении сложных исторических фигур оборачивается идеализацией, апологией вместо необходимого социального анализа. Отказавшись от самостоятельной критической оценки эпохи и героев, приняв на веру тенденциозно предвзятые построения, писатель тем самым отступил от исторической и художественной правды. Показательно, что в украинской переработке произведения («с дополнениями и отличиями») М. Загирной (Марии Гринченко) все эти «исторические» сентенции сняты
По своей проблематике, идейно-художественной ценности, демократической направленности в одном ряду с «Сагайдачным» стоит небольшая по объему повесть «Крымская неволя» (1885). Сюжет ее несложен: в «тяжелую годину», когда гетман П. Дорошенко сам зазывал турок и татар осуществлять нападения на украинские земли, под Каменцем попадают в ханскую неволю московский ратник, побывавший уже ранее в плену, и молоденькая украинская девчушка Катря. Через несколько лет в руки людоловов попадает и молодой казак Пилип, по прозвищу Камяненко, родом тоже из Каменца. Его продают в рабство тому же турецкому паше. И лишь через девять долгих лет, благодаря смекалке и опыту «москаля», побывавшего «во всех неволях», трем невольникам удается бежать и вернуться на родину.
Повесть привлекает гуманистической атмосферой; впечатляюще, с первых же эпизодов передан трагизм положения простого народа, отданного на поругание людоловам-крымчакам историческими авантюристами типа Дорошенко и Мазепы; убедительно раскрывается тема единения русского и украинского народов в последовательном показе судеб старого «москаля» и молоденькой Катри, Пилипа и русского стрельца, попавшего в плен на поле боя. Вместе бьются они в ратном строю, одна у них горькая судьбина, общие и мечты у них — совместными усилиями вырваться из неволи, одолеть врагов, добиться мирной, вольной жизни.
Глубокая народность, историческая конкретность и типичность жизненной ситуации, ставшей основой повести, подчеркивается глубоко драматическим ее финалом — Катря и Пилип, полюбившие друг друга, свадьбой которых заканчивается повесть, — оказываются родные брат и сестра. Введение подобного мотива дает возможность под новым углом зрения увидеть, прочувствовать весь трагизм положения украинского народа в те годы, когда захватчики рвали на куски земли Украины, разоряли и жгли города и села, уводили в рабство людей.
Тема женитьбы брата с сестрой нередко встречается в украинской народной поэзии. Этот мотив положен в основу стихотворения Н. Костомарова «Брат з сестрою», опубликованного еще в «Малорусском литературном сборнике». Использован он и самим Мордовцевым в одном из коротеньких рассказов «Анютины глазки, или Как казак Петренко женился на родной сестре Гале». Но если там эта тема трактуется прежде всего в дидактически-религиозном плане, то в повести она наполняется значительным социально-историческим содержанием, содействует изобличению «крымской неволи», калечащей людские судьбы.
Историческая проза Мордовцева в лучших ее образцах характеризуется стремлением автора подкрепить фабульное развитие конкретными документами, подлинными свидетельствами эпохи. Сильной ее стороной является и последовательная ориентация на народную точку зрения на события, народная оценка героев истории. Включение, литературная обработка разнообразных фольклорных материалов в их взаимодействии с авторским повествованием способствуют созданию атмосферы народности, дают возможность шире показать героев из народной среды.
Нельзя не подчеркнуть последовательное стремление Д. Мордовцева в тяжелейших условиях реакции 80 — 90х годов отстоять право на свободное развитие украинского языка и литературы, выступить против преследований драконовской царской цензуры, шовинистической политики царизма. Так, он пытался добиться цензурного разрешения для ряда украинских периодических изданий, возможности подписки в России на издаваемые во Львове украинские журналы. В 1899 г., собрав письма ряда украинских писателей, Мордовцев обращается со специальной «Запиской» в Главное управление по делам печати, добиваясь отмены цензурных запрещений на украинский язык. В 1904 г. он выступает за ликвидацию реакционного закона 1876 г., за разрешение преподавания в украинских школах на родном языке.
И в последние годы жизни своими прозаическими произведениями писатель стремился способствовать развитию украинской художественной культуры. Вполне закономерно, что в некрологе, опубликованном во львовском «Літературно-науковому віснику», И. Франко специально подчеркнул, что Д. Мордовцев принадлежит к числу «больших мастеров украинского языка, да и своими симпатиями он был всегда на стороне Украины...»
В этой связи следует рассматривать украинские «варианты» известных романов Д. Мордовцева как стремление популяризировать среди украинского читателя образцы исторического жанра, расширить знания о прошлом родной земли. Такова, например, повесть «Две доли» (ЛНВ, 1896, № 2 — 6), созданная на основе раннего романа писателя «Архимандрит-гетман». В контрастном противопоставлении здесь повествуется о жизни борца за свободу родной земли запорожского кошевого Ивана Сирко и о загубленной судьбе предавшего свой народ Юрия Хмельницкого. Следует признать, что в художественном отношении эту попытку «переделки» нельзя признать удавшейся.
Несомненно, более результативной явилась работа над повестью «Палий, воскреситель правобережной Украины» (1896— 1897), написанной на основе широко известного романа «Царь и гетман», опубликованной на украинском языке в Петербурге в 1902 г. В центре произведения — фастовский полковник Семен Палий, легендарный герой, борец против шляхетского владычества, турецко-татарских захватчиков, изменнической политики казачьей старшины во главе с Мазепой. В утверждении правоты Палия как организатора и вожака народных масс, в развенчании Мазепы — пафос произведения. Автор, при всей фрагментарности исторического сюжета, справедливо выделяет поддержку героя простыми крестьянами, «голотою» как жизненную основу успеха дела Палия.