Весеннее равноденствие: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Побойся бога, дорогой Павел Станиславович, — искренне изумился Готовцев странной логике разговора и непонятному упрямству главного инженера. — При чем тут склероз? У тебя яснейшая голова. И вообще, теперь в таком возрасте бегают на марафонские дистанции, в одиночку пересекают океаны и женятся на молодых.

Гладко выбритые щеки Павла Станиславовича вдруг взялись багровыми, перемежающимися пятнами жаркого румянца. Андрей Алексеевич понял, что он ненароком коснулся какой-то запретной для Веретенникова темы, чего-то глубоко спрятанного в душе суховатого и не очень откровенного в обычных человеческих отношениях главного инженера.

Андрей Алексеевич уважал опыт Веретенникова, работоспособность, добросовестнейшее отношение к выполнению служебных обязанностей, его великую преданность любимому ОКБ. Но кое-что в Павле Станиславовиче и раздражало, хотя видимых причин для того не было, и может быть, все объяснялось разницей в возрасте. Двадцать восемь лет — это разница уже не в одно поколение, а в целых два. Это невидимый, но хорошо ощутимый барьер различий в понятиях и привычках, убеждениях и прожитом опыте. Требуется такт, мудрость и внимательность, чтобы в повседневных служебных отношениях умело обходить рифы разницы поколений.

Случались минуты, когда Андрею Алексеевичу приходилось с большим трудом одолевать вспышки внутренней неприязни к главному инженеру, к его педантичности, к его не очень уже чуткому ощущению полнокровного биения жизни и непониманию той истины, что вчера всегда отличается от сегодня.

Раздражали и мелочи. Вроде старомодной обстановки кабинета главного инженера, заставленного объемистой, немыслимо изношенной рухлядью — тяжелыми стульями с жесткими, словно каменными, дерматиновыми сиденьями, дурацким «славянским» шкафом, диваном с высокой спинкой и протертыми, потерявшими изначальную форму валиками, громоздким столом, крытым вылинявшим сукном. Неоднократные предложения хозяйственника переменить обстановку кабинета Веретенников отвергал с таким же непонятным упрямством, с каким сейчас возражал против посылки в Заборск группы конструкторов.

Андрей Алексеевич, случалось, подумывал, что Павел Станиславович из породы тех людей, которые хоть и тянутся к окружающим, но из-за внутренней настороженности, стеснительности и непонятной опаски не могут сблизиться с другими и, сами от того страдая, обречены жить не вместе, не участниками, а соседями, не принимая всей полноты жизни окружающих. У таких всегда собственная одинокая дорога, и, может быть, именно этим объясняется смешная привязанность главного инженера к простодушному чтиву о бароне Мюнхгаузене.

— А вдруг все-таки не удастся выцарапать чертежи у Габриеляна? Тогда придется дополнительно еще выделять конструкторов, искать себе новых смежников.

— Липченко же гарантировала, — возразил Андрей Алексеевич и подумал, что, возвратившись из командировки, он не удосужился позвонить Нателле и перемолвиться с ней несколькими словами даже по служебным делам.

«Это уже настоящее свинство, мужик», — обругал Готовцев самого себя и ощутил в кармане телеграмму, привезенную им из Заборска.

— Где мы тогда возьмем людей? Знающие конструкторы не ходят по улицам без работы…

Веретенников снова промокнул платком губы и горестно вздохнул.

Может быть, в эту минуту он вспомнил рассказ любимого барона о том, что среди лунных жителей не существует кадровых проблем. Люди там рождаются из орехов, растущих на деревьях, и стоит бросить эти орехи в кипящую воду, как они лопаются, и оттуда выходят готовые специалисты, и каждый из них немедленно принимается за дело: трубочисты взбираются на крышу, а повара становятся к плите. Конструкторы, вылупившиеся из таких орехов, сразу бы становились к кульманам и начинали выдавать чертежи в соответствии с графиком, и не нужно было бы беспокоиться руководителям ОКБ. Жаль, что такое решение вопроса является недосягаемым для земных условий.

— Где возьмем тогда конструкторов? — повторил Павел Станиславович. — Не надо нам связываться с Заборском. Производственная база для опытных работ нужна на станкозаводе у Агапова. Я не имею чести быть знакомым с директором Кичигиным, но то, что мне о нем рассказали, настораживает. Судя по всему, он не прочь ухватить в свои руки наши планы по созданию опытной и экспериментальной базы… Я в твое отсутствие, Андрей Алексеевич, еще раз встречался с Агаповым, разговаривал, дал, наконец, слово, а тут вдруг — Заборск… Мы будем в глазах Максима Максимовича выглядеть непорядочными людьми.

— Он же возражает против нашей идеи. Сам возражает.

— Мне его удалось кое в чем переубедить. Во всяком случае, от нового строительства Агапов отказался и намерен просить в министерстве деньги на модернизацию производства… Не исключено, что после реконструкции он выделит нам целый цех.

— Ого, какой прогресс в сознании у товарища Агапова, — удивился Андрей Алексеевич и только тут сообразил, как мало он, в сущности, знает своего главного инженера.

Не консервативностью, не узостью мышления, не боязнью сорвать график выдачи чертежей объясняются возражения Веретенникова. Главное было в другом — Павел Станиславович защищал интересы старого друга, к сожалению, слишком туго соображающего, какие выгоды даст его станкозаводу перевод на выполнение опытных и экспериментальных работ. Кичигин же представлялся Веретенникову этаким шустриком, быстро соображающим нахалюгой, которому ничего не стоит утащить из-под носа тихоходного Максима Максимовича Агапова вкусный и сочный пирог.

Категоричность возражений Павла Станиславовича определялась внутренней порядочностью, в которой непоколебимая преданность ОКБ сочеталась с такой же непоколебимой верностью старой, многократно проверенной человеческой дружбе. А то, что друг имел слабины в мыслях, неповоротливость в характере, побуждало Веретенникова, как более сильного и предусмотрительного, оберегать Максима Максимовича, с которым прошел смертный огонь переправы на сандомирском плацдарме, помнить, как он спас от смерти раненого лейтенанта Веретенникова, командира саперного взвода, вытащив из-под перекрестного пулеметного обстрела.

Не прав был Готовцев, считавший, что Павел Станиславович идет одинокой человеческой дорогой. Да, он трудно сходился с людьми. Но без поспешности выбрав друга, он оставался верен ему, умел прощать слабости, умел беречь его, как самого себя.

Об этом вслух никогда и никому не говорилось, сообразить такое было непросто и Готовцеву, уже два года работающему рука об руку с Павлом Станиславовичем.

Поняв причину возражений Веретенникова, Андрей Алексеевич ощутил, как исчезает напряжение, каким свободным и взаимно доверительным становится недавно еще сложный разговор.

— Отлично мы будем выглядеть перед Максимом Максимовичем, — весело сказал Готовцев. — И никакой Кичигин нас с толку не собьет. Сделаем в Заборске опытный образец по идее Шевлягина, поможем сибирякам за то с проектом модернизации расточного участка и все там наши дела… Две тысячи километров с хвостиком до Заборска, какое уж тут повседневное сотрудничество.

— И я так полагаю, Андрей Алексеевич. Кстати, Максиму Максимовичу я рассказал о намерениях Кичигина и его повышенной заинтересованности, проявляемой к нашим планам… Поставил в известность, так сказать, из педагогических соображений.

— А ты, оказывается, хитрован, Павел Станиславович… Подзуживаешь Агапова в смысле соперничества с заборчанами. Хочешь, чтобы Максим Максимович поскорее раскручивался?

— Да, у него есть некоторая медлительность в характере… Помню после войны мне пришлось чуть не за руку отвести его в загс. И вот столько лет живет душа в душу с Наденькой.

В голосе Веретенникова неожиданно плеснулась и тут же спряталась незнакомая и искренняя человеческая грусть. Андрею Алексеевичу подумалось, что не был ли, случаем, вместе с другом влюблен в незнакомую Наденьку и Павел Станиславович. Но в том тоже никогда и никому наверняка не признался и, будучи рыцарем в душе, не решался стать на пути влюбленного друга. Может, водила Павла Станиславовича в дом Агаповых не только верная дружба, но и единственная неразделенная любовь. Неведома душа человеческая. Символическая мандала буддистов, изображающая «колесо мира», его скрытую и многоликую сущность, не зря завершается фигурой слепой старухи, бредущей неведомо куда.

Но вспомнив, как недавно взялись багровыми пятнами щеки Павла Станиславовича от вольного намека Готовцева, Андрей Алексеевич оставил возникшую догадку при себе.

— Конечно, с выполнением графика выдачи чертежей по проекту будет много труднее, если мы отправим бригаду в Заборск, — деловито заговорил он, — но неужели не выйдем из положения? Я все-таки уверен, что Нателла Константиновна выцарапает чертежи у Габриеляна.

— Последние дни она ходит несколько расстроенная, — деликатно заметил главный инженер. — Будем надеяться, что ей удастся получить проектную документацию по смазке и гидравлике… Может быть, попытаться восполнить кое-что по графику выдачи чертежей сокращением копировальных работ? Отдать их на сторону, а опытных техников и копировщиц посадить за деталировочные чертежи… Я позвоню в один проектный институт, там могут помочь с копировальными работами…

Павел Станиславович стал самим собой. Говорил, как всегда, деловито и конкретно, выдавал одно разумное предложение за другим. Готовцев слушал и с облегчением думал, что посылка бригады конструкторов в Заборск не нарушит выполнения плана. Не бывало еще случая, чтобы Павел Станиславович сорвал установленное производственное задание.