Лейтенант. Том 3: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я обернулся к окну раньше, чем сообразил, что делаю.

— Не трудитесь, он вас уже снял. У калитки. — Консул выждал, пока я отвернусь обратно. — От пристани вы шли пешком и в мундире. Позвольте вопрос: у сходен с вами кто-нибудь говорил?

Старик поклонился мне посреди пристани, у всех на виду, и только после этого увёл за циновки. Кланялся он первым.

— Говорил, — сказал я.

— Не ищите его больше.

Он сказал это, не поднимая голоса, и подвинул ко мне пакет. И последнее:

— В Лондоне Токио разместило новый заём. Тридцать миллионов фунтов, третий за войну. Разместило — но, заметьте, дороже прежнего. Больше половины военных расходов Японии — в долг, лейтенант. Пока ваш Артур стоял, ставка росла. Теперь, когда вы в море… — Консул впервые за разговор позволил себе что-то вроде улыбки. — Скажем так: мне из окна виден их банк. Очередь у него нынче не за акциями.

— И совет, лейтенант, — прибавил он, поднимаясь: полчаса мои вышли. — В Шанхае наших глаз меньше, а чужих больше. Что бы вы там ни искали — ищите быстро. Иначе мне писать ноту, а я ноты не люблю.

— Вы писали.

— Писал. В августе, про «Решительный». — Консул показал подбородком на рейд, левее английского парохода. — Стоял он вон там. Ноту мою подшили. Миноносец с тех пор японский.

Про «Решительный» я знал и без консула: в Артуре о нём говорили полгода. Знал и то, чего консул не сказал, — что бочка, на которую показывал его подбородок, стоит в трёх кабельтовых от моего борта.

По телеграфу я отбил в Артур условленное и скучное: «Прибыли благополучно грузы приняты следуем далее». Всё живое поехало дальше с нами — в голове, как и было велено. Кроме одного. Историю про лодочников я не мог везти три недели в голове: она была нужна Макарову теперь, пока его тралящие пароходы каждый день ходят моими зимними тропами. Я сел за консульский стол и просидел час. Шифр съедал слова и оставлял столбцы цифр; вышло коротко. Тропы известны противнику. Проводников убирают с февраля. Троих нет.

Троих. Я заглянул в книжку Одинцова: имена там стояли — записанные с голоса, русскими буквами, как их расслышал мичман. Молодой с бельмом. Сосед с семьёй. Тот, что ушёл к тестю. Зимой мы не спрашивали имён; теперь имена были, и шифр брал их по буквам, буква за буквой, распухая на пол-листа. Я поставил «трое».

— Оказией, — сказал я, отдавая лист. — Морем, на Квантун, в руки флаг-офицеру. Не проводом.

Консул принял лист, не читая, и спрятал так буднично, что стало ясно: не первый лист прячет.

— Кто повезёт?

— Не спрашивайте. — Он задвинул ящик и повернул ключ. — Джонка. Другого пути на Квантун нет: пароходы туда не ходят, телеграф читают.

Человек в лодке. Утром я загибал за такими пальцы.

— Он знает, что везёт?

— Он знает, сколько ему платят. — Ключ отправился в жилетный карман. — Вам станет легче, если я скажу, что он сам вызвался?

— Нет.

— И правильно.

Лист можно было забрать.

Лист остался в ящике.

От пристани я пошёл к лавке Вана: компрадор, ставивший нам зимой муку через джонковый коридор. Лавку я нашёл по памяти. И не нашёл.

То есть дом стоял, и навес стоял, и каменный порог с выбоиной от тележного колеса был тот же. Но вывеска была снята — на выцветшей стене от неё остался тёмный прямоугольник, как след от картины в проданном доме, — и дверь держал новый замок, амбарный, русской работы, вчетверо больше нужного. Соседняя лавка торговала как ни в чём не бывало; её хозяин, увидев мой мундир, сперва сделался слеп и глух, потом разглядел серебряный рубль и обрёл оба чувства разом. Впрочем, и с рублём он попробовал сторговаться дёшево: Ван-де съехал ещё по осени. Прямоугольник от вывески был темнее стены на два тона. Я молча показал на стену пальцем; сосед вздохнул и начал сначала, уже по-честному.

Выходило вот что. Ван закрыл дело в один день, в начале марта — расчёл приказчиков, раздал долги лавочникам, до последней связки медяков, что само по себе наделало шуму. Семью — жену, старуху-мать, троих детей — отправил пароходом на юг ещё раньше, в феврале. Сам уехал последним, ночью, без багажа. Куда — сосед не знал; пароход в те дни уходил один, английский, шанхайской линии.

— Спрашивал ли его кто до меня?

Сосед замялся ровно на ту секунду, которая стоит второго рубля, и рубль я дал. Дальше он говорил охотно, вполголоса, поглядывая мимо меня, на улицу за моим плечом.

Спрашивали. Дважды. Сперва — китаец из портовых, из тех, что работают на всякого, кто платит; этот интересовался счетами Вана, долгами, бумагами — купеческий интерес. А после него — другой, и вот этого сосед запомнил, потому что тот был непохож: одет китайцем, а сапоги — «как у вас, господин, только без блеска»; по-китайски говорил чисто, но с севера; а спрашивал про джонки и тропы: на каких Ван возил зимой муку, кто водил и какими тропами. Про тропы — отдельно и подробно.