— Рад стараться, ваше благородие! — Покраснел он так, что это было видно даже в сумерках.
Раненого путейца понесли в жильё мы с Осиповым. Осипова я узнал бы и в темноте: стрижен он был неровно, лесенкой, как стригут друг друга в казарме тупыми ножницами, а краснел до ушей всякий раз, когда к нему обращался офицер. Дверь в жильё приходилась напротив южного окна в конце коридора, и у порога пришлось ползти. Пол там залило из опрокинутого ведра. Осипов полз через лужу на спине, держа раненого под мышки, а я полз сзади и придерживал раненому ноги.
В жилье было темно, пахло кислым хлебом и карболкой: Овчинников уехал, а запах свой оставил. Путейца положили на нары. Осипов сел на пол, расстегнул нагрудный карман, сунул туда два пальца, потрогал что-то и застегнул обратно. Увидел, что я смотрю, и покраснел.
— Сухое, ваше благородие. Я потому… на спину. Чтоб не замочить.
— Правильно.
— Матушка по слогам читает. — Краснеть сильнее ему было уже некуда, но он постарался. — Расплывётся — она и вовсе не разберёт. Подумает, я выпивши писал.
Письмо мы дописали ещё у машины, при фонаре, и с тех пор он носил его так, будто вёз в нём казённое, за что расписался.
— Я пойду, ваше благородие, — сказал он и встал. — Там ещё вёдра.
Перед самой темнотой я поднялся на чердак. Слуховое окно смотрело на север, и в бинокль Мори было видно полотно до изгиба, пустое, без дыма. Восточнее, на ближней сопке, на гребне стояли конные, десятка два, не прячась, лицом к разъезду. Кто из них Купец, на таком расстоянии было не разобрать, но чьи это люди, я знал и так: Крылов видел их на сопках ещё прошлой ночью. Под сопкой, по полевой дороге, шагом шёл японский разъезд. Между ними было меньше версты, и никто ни в кого не стрелял.
Японец заплатил Купцу за сегодняшний день много — так передал его посыльный, а что именно японец купил, посыльный тогда не сказал. Теперь я это видел: купил, чтобы Купец стоял на гребне и смотрел. Мой долг ему был закрыт серебром ещё у фанзы под сопками, и, кроме закрытого долга, ничего у меня с ним больше не было. Был у меня в той жизни подрядчик с краном, которого мы вызвали на сход двух полувагонов. Он приехал, поставил кран на бровке и простоял так до вечера, глядя, как мы подклиниваем вагоны домкратами: в договоре у него был подъём, а подклинки в договоре не было. Купец стоял на своей бровке по тому же договору, и чтобы он с неё сошёл, нужен был новый, а нести его было некому, кроме Павла.
Планшет Мори лежал у меня в сумке с южного перегона. В нём были японские листы, которых никто из нас не читал, и отдельным конвертом китайская бумага, которую неделю назад прочёл мне Павел. Ночью я сел с планшетом на пол в коридоре, у лампы, заставленной от окон ящиком, и вынул японские листы. Их я убрал к себе: что бы в них ни было, читать их должен был штаб, а не Купец. Китайскую бумагу я вложил в пустой планшет и застегнул клапан.
Павел сидел у стены напротив, обхватив колени. Синяки у него сползли к скуле, но говорил он уже без труда.
— Ты её читал, — сказал я. — Скажи ещё раз. Коротко.
— После дела людей Купца не нанимать. Не платить. Кончить с ними. Подпись капитана Сакаи и его печать.
— Покажешь Купцу эту бумагу. Эту самую, с печатью. На словах её не пересказывай, японских листов не обещай.
— Печать он знает. — Павел посмотрел на планшет. — Что сказать от вас?
— Скажешь так. За помощь поручик заплатит после выхода. Сколько — пусть назовёт сам, торговаться будем, когда выйдем. Суммы не называй. Я её не знаю, и ты не знаешь.
— После выхода. Сумму назовёт он сам. — Павел поправил рукав, хотя писать было не на чем. — Ещё?
— Деревни, которые платят ему за защиту, не трогать. Ни подвод, ни постоя, ни фуража.
— «Не трогать» — кто не тронет? Вы? Ваша команда? Армия?
— Я и мои люди. За армию поручик не отвечает. Так и скажи.
— За армию поручик не отвечает, — повторил Павел. — Он спросит, сколько стоит обещание человека, за спиной у которого армия, за которую он не отвечает.
— Тогда покажи ему, чем собирался заплатить японец.
Крылов ждал нас в жилье у заднего окна. Окно выходило в канаву, канава — в траву, а за травой начиналась северная тропа, по которой Павел уже ходил с его людьми.
— Окно. Канава. До травы в рост не вставать, — сказал Крылов Павлу. — Сядь.
— Зачем?
— На дорожку.
Павел сел на ящик. Крылов сел рядом, положил руки на колени и стал смотреть в пол, а у окна солдат, набивавший обоймы, тихонько засвистел сквозь зубы что-то плясовое.
— Не свисти, — сказал Крылов, не поднимая головы. — Денег не будет.
Павел, которому этой ночью предстояло торговаться о деньгах, обернулся к солдату, и тот замолчал на полуноте. Потом Павел сунул планшет под пиджак, застегнулся на все пуговицы и перелез через подоконник. В канаве плеснуло, зашуршала трава, и стало тихо. Павла я однажды запер за то, в чём он не был виноват, а из-под моего замка его увели и вернули избитым. Теперь я отправлял его одного к человеку, который ничего ему не был должен, с бумагой, за которую японцы убили бы его на месте.