Платформа вошла на пролёт. Мост загудел под ней глухо, по-пустому, и под этот гул на мост въехала машина. Шла она ровно, не прибавляя, как велел ходить по мостам Петров. Я ругал Белова в бога и в регулятор за эту ровность, а сам знал, что он прав. В окне будки мелькнула белая повязка. Белов не высовывался.
По первому вагону за тендером ударило, и от стенки отлетела щепа, светлая, свежая. Я подумал про западную стенку, про мальчишку Лю на полу, про Веру, которая наверняка и на полу сидела прямо, с сумкой на коленях. Я стрелял, пока не опустел магазин, потом вогнал новую обойму и стрелял дальше. Где-то в третьем вагоне лежал велосипед цепью кверху. Если японская пуля погнёт ему спицу, японцам на этой сопке я не завидовал.
Хвостовой вагон вошёл на пролёт, прогудел по нему и сошёл на ту сторону. Путеец на его тормозной площадке так и сидел, пригнувшись к колесу, а в торцевой стенке над ним белела свежая дыра. Поезд уходил к выемке, становился короче и меньше, и последний вагон, покачиваясь, нырнул в неё следом за остальными. Над выемкой ещё постоял дым, потом его снесло к гаоляну. С гребня выстрелили вдогонку и замолчали.
— Отходим, — сказал я. — Тем же путём. Антон, хвост твой.
Крылов ничего не ответил. Он подошёл, встал рядом со мной на колено и подождал, пока я поднимусь.
Обратно шли быстрее. С сопки по нам постреляли, пока складки не закрыли нас от гребня, а следом никто не пошёл: сопку японцы держали и уходить с неё не собирались. Раненый шёл сам, прижимая руку к животу, и на каждом шаге шипел сквозь зубы, но нести себя не дал.
Фомин встретил нас у северной горловины. Двор без состава казался шире, чем был: на приёмном пути вдоль рампы, где утром стояли вагоны, лежали клочья соломы и пустое ведро. Раненого Петров усадил на шпалы у рампы, размотал мой платок и посмотрел. Солдата он ругал за то, что подставил руку, а бинт уговаривал лечь ровно, тем же голосом, каким уговаривал свой ключ повиснуть на крюке. Перевязал он туго и чисто.
Борис Иванович сидел у аппарата, Павел стоял у окна.
— Хайчэн на проводе, — сказал Борис Иванович, не оборачиваясь. — Поезда там пока нет. И не должно быть.
Я положил кусачки ему на стол. Он посмотрел на них, вынул книжку, нашёл строку и вычеркнул её ровно, будто под линейку.
— Ваше благородие! — закричали снаружи. — С юга конные!
Фомин стоял на коленях на крыше станционного дома и показывал рукой на юг. Я перебежал двор и полез к нему по лестнице, на ходу вытаскивая бинокль. За южной горловиной полотно уходило к Дашичао, по обе стороны стоял гаолян, а дальше поднимался бугор, и на этом бугре, у самого полотна, из гаоляна выезжали всадники — по одному, по двое, на маленьких лохматых лошадях. Наших к югу от нас больше не было: всё, что ехало и шло, второй день ехало и шло мимо нас на север. Передний поднял руку, и всадники стали расходиться по бугру цепью, а левее, на восточной полевой дороге, из гаоляна выходил второй конный отряд.
Я оглянулся на север. Рельсы уходили к изгибу пустые. Над изгибом не было даже дыма.
Первый отряд спустился с бугра к полотну и шагом пошёл к Каменному, а наша машина была уже по ту сторону моста.
Глава 21
Окно аппаратной мы заложили столом Данилова. Столешница у него была дубовая, толще любой двери в доме, и Борис Иванович, прежде чем отдать её под пули, выгреб из ящиков всё до последнего огрызка карандаша и унёс к себе на полку, будто сдавал стол в чужие руки по описи. Стол поставили на ребро, снизу подпёрли двумя мешками из-под муки, набитыми землёй, а в щель между столешницей и рамой Фомин просунул винтовку и сказал, что видно хорошо. Видно отсюда было площадку перед домом, пустой приёмный путь, рампу, а за главным путём угол склада. Из-за этого угла по нам и стреляли с полудня.
Был вечер двенадцатого июля. Утренние конные с юга к полудню спешились в гаоляне за южной горловиной, а после обеда с восточной полевой дороги подошли пешие, без лошадей, и эти стреляли лучше. Провод на Хайчэн умолк часа в два. Борис Иванович отстучал вызов, подождал, отстучал снова, записал что-то в журнал и сказал, что линия оборвана, а где — сказать не может. С тех пор он каждые четверть часа стучал в мёртвую линию и каждый раз записывал, что Хайчэн не отвечает. Свой стол он отодвинул от окна к стене, но порядка на нём не тронул: аппарат, журнал, чернильница, а с краю, под чугунным пресс-папье, станционный экземпляр разрешения на возврат машины. Подлинник увёз в кармане Белов. Машины не было, и когда она придёт, не знал никто: срока я не обещал даже себе.
Двор я отдал ещё днём, без боя. Склад, мастерская, навес и голая земля между ними — на такое хозяйство нужна рота, а наших винтовок хватило бы только на то, чтобы японцам было в кого целиться поодиночке. Все, кто остался, стянулись к станционному дому. Фомину со своими я отдал восточные окна и крыльцо, четверым из караула — рампу, Крылову с разведчиками — северный угол и канаву за домом. Канава уводила в траву, к северной тропе, и была теперь нашей единственной дверью. Путейцев Петрова я отправил в жильё за домом, куда с востока не долетало.
— Мои не стрелки, Михаил Викторович, — сказал Петров. — За стенкой сидеть не станут. Им бы дело.
— Будет дело. Патроны и воду — к окнам, раненых — от окон. Под окнами не стоять, через площадку не бегать.
Петров повесил свой путевой ключ на гвоздь в коридоре, у двери в жильё, будто собирался тут зимовать. Через полчаса его путейцы ползали по дому на четвереньках с ящиками патронов и вёдрами. Один задел ключ плечом, ключ звякнул о стену. Петров перевесил его ровнее и сказал ему: «Виси, батюшка, виси», а путейцу — что глаза тот, видно, забыл в вагоне.
Японцы пошли перед закатом. Солнце садилось у нас за спиной и било им в лицо, но ждать темноты они не стали. Из-за склада выскочили пятеро или шестеро и побежали вдоль рабочего тупика к главному пути, падая и поднимаясь. Караул за рампой ударил первым, Фомин из щели над столом — вторым. Двое легли на шпалы, а остальные скатились в кювет у главного пути и стали бить оттуда по рампе. Тут же с юга, от горловины, по нашим южным окнам ударили спешенные конные, и в комнате отдыха стекло высыпалось на пол разом, будто там уронили буфет.
Я лёг у южного окна за шахматным столом, который мы повалили набок, и стал бить по вспышкам в гаоляне. От отдачи в разбитой утром губе опять стало солоно. Попадал я или нет, я не знал: гаолян вспыхивал то в одном месте, то в другом, японцы перебегали в нём, как раки под корягой. За спиной, в коридоре, кто-то охнул. Путеец с ящиком патронов пробежал мимо дверного проёма в рост, и пуля из южного окна прошла ему по плечу.
Крылов переполз ко мне из коридора на локтях.
— Склад сзади пустой. Возьму двоих. Обойду.
— Нет. Сидим.
Утром у моста его обход сработал: за спиной у нас были складки и своя сторона. Сегодня за спиной у Крылова оказался бы двор, где из-за любого угла мог выйти японец, а дом без его винтовок слабел на целый угол — северный, тот самый, за которым была наша дверь.
— Есть, — сказал Крылов и уполз обратно.
Японцы постреляли из кювета, пока хватало света, а в сумерках уползли за склад и одного из двоих, лежавших на шпалах, утащили с собой. Фомин отвалился от щели, вытер лицо рукавом и стал набивать магазин.
— Хорошо держал, Фомин.