Жук понял одно: что его сейчас отдадут, и полез Крылову за ворот.
— Давай сюда своего рядового, служивый, — сказала Марья Тимофеевна и перегнулась из двери. — Устав ему потом дочитаешь, а у меня каша стынет.
Она забрала щенка, сунула под мышку и ушла вглубь вагона, ругая его громко и ласково. Крылов ещё постоял у двери, будто ждал ответа по команде, потом поправил ремень и пошёл к своим.
Светало. Двенадцатое июля. Каменный в этот рассвет походил на вокзал, с которого уходит последний поезд, только без буфета и носильщиков. Первый состав стоял, как его поставили с вечера: на защитной платформе шпалы и мешки с песком, машина Белова под парами. Без малого в трёх верстах к северу стоял мост, на котором Крылов нашёл ночью заряды с проводами на сопку, к японцам. Уйти состав мог только по одной ракете, а пускать её было пока не с чего.
Перекличку я устраивать не стал. Кто здесь, видно и так, а кого нет, того перекличка не родит, только время съест. Я пошёл вдоль состава от машины к хвосту и заглядывал в каждую дверь. В двух передних вагонах лежали раненые. Овчинников ходил между носилками и велел ставить последние так, чтобы с ящика посередине дотянуться до каждого, не вставая. В третьем Марья Тимофеевна устраивала Жука между кастрюлей и мешком с хлебом, а на грузовом месте у торцевой стенки лежал велосипед Белова, обвязанный мешковиной так, будто его везли не на север, а на выставку. В хвостовом на скамьях сидели гражданские с узлами на коленях. У каждой двери сидел солдат с винтовкой, на тормозной площадке каждого крытого — путеец, а Петров шёл за мной следом и, проходя, трогал рукой каждое тормозное колесо.
Белов ждал меня у будки. Рука у него была в бинтах от запястья до локтя, повязка уходила под рубаху на плечо. На подножку он поднимался, держась за поручень другой рукой, а Сучков стоял сзади и делал вид, что не страхует. Подсадив его, Сучков ушёл вперёд, на защитную платформу: её тормоз в этом рейсе был его. В будке Гусев натягивал свои сухие рукавицы.
— Ракету увижу — свистну и пойду, — первым сказал Белов. — Не увижу — не пойду, Михаил Викторович, хоть вы мне приказ на гербовой бумаге пишите. Она у меня сегодня людьми гружёная, а не рельсами. Её на мосту ни поддать, ни осадить по-быстрому: дёрну — у Овчинникова носилки поедут, а осаживать под пулями мне с ней некуда, позади четыре вагона и разъезд. Мне знать надо до изгиба, а не когда я уже на пролёте стою и думаю.
— Одна ракета. Свистнешь — значит, понял. Других сигналов не будет.
— Одна, — повторил Белов и посмотрел вдоль состава к хвосту. — А велосипед где?
— В третьем. На грузовом месте.
— На каком боку?
Этого я не знал. Белов прочёл ответ у меня на лице, слез с подножки и сам пошёл к третьему вагону, придерживая перевязанную руку здоровой.
— Марья Тимофеевна! Её цепью кверху надо класть, слышите? Цепью кверху, а не как сейчас. Звёздочка у неё одна, другой до самого Харбина не найдёшь, а если на цепь мешок поставить, она соскочит, и спица под мешком пойдёт винтом, а спицу выпрямлять — это вам не рельс выправить, тут рука нужна, которой у меня теперь нет. И сверху на неё не садиться. И Жука к ней не пускать, он седло грызёт, я видел.
— Старый, — сказала Марья Тимофеевна из двери, — у меня собака, каша и полвагона народу. Твою машину на двух колёсах никто не тронет. Иди к своей, пока она без тебя не уехала.
Белов постоял, посмотрел на мешковину, потом на меня и пошёл к своей.
У хвостового вагона меня ждали Лю Шэн и Павел. Лю поклонился и заговорил — долго, прижимая к груди широкие ладони, и посреди речи показал рукой на север, потом на племянника, потом на небо, а под конец на меня. Мальчишка сидел у самой двери на узле и смотрел на восточные сопки. Павел дослушал, глядя в землю, и поправил рукав.
— Господин Лю благодарит за семью. Его родные уже у северного жилья и ждут. — Павел помолчал. — И просит, чтобы племянник ехал не у двери.
Стенки у крытых вагонов были дощатые. Пулю с сопки такая стенка держала не лучше, чем бельё на верёвке, а этого мальчишку у меня однажды уже закрыли собой.
— Переведи всем в вагоне, — сказал я. — До изгиба сидите, как сидите. Перед мостом все на пол, вдоль западной стенки, восточную дверь закрыть. Встанете, когда скажет солдат.
Павел перевёл. Лю повторил то же ещё раз, громче и длиннее, для тех, кто не расслышал, и мальчишку пересадили с узла на пол у западной стенки. Солдат у двери на всякий случай повторил всё по-русски и показал рукой на пол.
Павел спрыгнул на землю и отряхнул колени.
— Михаил Викторович, я остаюсь при последних, — сказал он. — При последних — это при вас или при Борисе Ивановиче? Вы уходите к мосту.
— Пока я у моста — при Борисе Ивановиче. Вернусь — при мне.
— При Борисе Ивановиче, — повторил Павел так, будто записал.
Вера Николаевна стояла у первого вагона за тендером и в вагон не садилась. Место это я выбрал ей сам: на остановках бумаги понесут в будку, и тот, кто их проверяет, должен оказаться у будки раньше бумаги. Сумка её стояла на подножке. Сама она была одета по-дорожному, волосы убраны высоко и туго, как перед сменой. Смотрела она не на меня, а на станционный дом, где в окне аппаратной ещё горела лампа.
— Ваше место в этом вагоне, Вера Николаевна.
— Моё место у аппарата, Михаил Викторович. — Сказано это было так, что путеец на тормозной площадке над нами перестал возиться с винтом. — Борис Иванович работает одной рукой. Связь разъезда держится на двух людях. Вы увозите одного из них вместе с ранеными и кухней.
— Связь разъезда продержится до вечера. Может, меньше. Провод перережут в любом месте между нами и Хайчэном, и тогда вы здесь будете уже не телеграфист. Вы будете ещё один человек, которого мне надо вывезти вторым рейсом.
— Значит, вывезете вторым.
— Второй рейс ещё надо заработать.