Бутылка была тёмная, с сургучом на пробке и чужой этикеткой, а под бечёвкой на горлышке сидела сложенная записка. Почерк был тот же, ровный, по прописям: «За ваше здоровье. Послезавтра оно вам понадобится». Ниже стояла одна буква: «С.»
Ходики над шахматным столом в комнате отдыха стояли на без двадцати четыре, и стояли, похоже, не первый день: гирю за эти дни никто не вспомнил подтянуть. Было девятое июля, после обеда. Машину Сучков с утра доводил последними гайками, пробу Белов назначил на вечер, а я пришёл к станционному дому поговорить с Верой и застал партию.
Борис Иванович сидел боком, чтобы перевязь не цепляла доску, и ходил здоровой рукой, не той, к которой привык. Прежде чем взять фигуру, он долго держал над ней пальцы и рассуждал вслух: если сюда, то она туда, а если туда, то вот это повиснет, и тогда опять же… Вера сидела прямо, ходила быстро и после хода снова убирала руки на колени. Один раз Борис Иванович, потянувшись через доску, смахнул краем перевязи пешку. Вера поставила её на ту же клетку, не глядя, и он кивнул ей так серьёзно, будто она поправила запятую в его приказе.
Крылов сидел на лавке у двери, а Жук лежал под столом у Вериных ног. Когда щенок завозился, Крылов наклонился к нему.
— Лежать, Жук. Тут партия. При партии положено как в секрете: кто шевельнулся, того и видно. А тебя, Жук, видно за версту.
Жук положил морду на лапы. Из аппаратной через сени застучал аппарат, коротко и часто, и Вера не подняла головы.
— Хайчэн. Не нам.
Над следующим ходом Борис Иванович думал так долго, что Жук под столом успел уснуть. Потом он снял очки, протёр их краем перевязи, надел и положил своего короля набок.
— Сдаюсь, Вера Николаевна. Пешку вы мне отдали, а я её взял, как мальчишка яблоко с чужого воза, и не спросил, за что дают. — Он посмотрел на доску ещё раз, будто сверял её с бумагой. — Рука тут ни при чём. Рукой я только двигал.
— Это была настоящая партия, Борис Иванович, — сказала Вера.
Он кивнул, поднялся и только тут увидел ходики.
— Стоят, — медленно сказал он. — И с какого же дня они у нас стоят? — Он подтянул гирю здоровой рукой, цепь прогремела, вынул свои часы, перевёл стрелки и тронул маятник. Ходики пошли. — Мне к аппарату, Вера Николаевна. До вечера я там.
Вера стала складывать фигуры в ящик, по одной, белые к белым.
— Вера Николаевна. Разрешите несколько минут. Не по делу.
Крылов встал, взял Жука под мышку и вышел, ни на кого не глядя. Вера дособирала белых и взялась за чёрных.
— Говорите.
— Пятого я дал вам записку с ложным часом и поставил вас под проверку вместе с остальными. Перед этим вы сказали ротмистру обо мне правду, когда проще было промолчать. На дорожке вы спросили меня прямо, а я замялся…
— На секунду, — сказала Вера. — Я считала.
— На секунду. У аппарата я сказал, что извиняться не стану. — Я помолчал. — Я вас обидел, Вера Николаевна. Простите меня. За проверку и за то, как я с вами говорил.
Она положила чёрного ферзя в ящик и подержала крышку, не закрывая.
— Проверка была правильная. Я вам это сама сказала.
— Сказали.
Ходики над доской тикали. Вера смотрела на меня и ждала, видно, что дальше будет про утечку, про Данилова, про то, что иначе было нельзя. Я молчал.
Она закрыла ящик.
— Хорошо. Я принимаю. — Ящик она поставила на край стола, к стене. — Если вам опять понадобится поставить меня на доску, ставьте. Только скажите мне об этом раньше, чем я спрошу сама.
— Скажу.
Вера придвинула ко мне пустую доску.
— Вы играете, Михаил Викторович?
— Плохо.
— Это я проверю.