Диктовал он всё быстрее, глядя поверх моей головы, будто отвечал урок, и после начальства пошло такое, что хоть подшивай к рапорту: погода жаркая, довольствие полное, жалоб не имеется. Я положил карандаш.
— Осипов. Вот ты сейчас вошёл к ней в избу. Что скажешь?
Осипов замолчал. Посмотрел на лист, на меня, на кухонный вагон.
— Скажу… — Он сглотнул. — Мама, скажу, тут кухарка, Марья Тимофеевна, ругается, как вы, а кладёт с верхом. Нет, «как вы» не пишите, обидится. Пишите: кладёт с верхом.
Я написал: «Кладёт с верхом».
— Про японца не пишите. Про гаолян напишите, что выше человека. Не поверит, а пусть знает. — Он оживился и покраснел до ушей. — И что машинист у нас с одной рукой на велосипеде за железом поехал. Этому тоже не поверит. И про собаку. У господина унтер-офицера щенок, Жук. Он ему устав читает, а Жук у него сапог стережёт и сам же этот сапог грызёт.
Писал я, не поправляя ни слова, хотя на языке так и вертелось «довольствие» вместо «кладёт с верхом». Он говорил с ней, а я только успевал, и под карандашом у меня выходило письмо, какого я сам не написал ни разу.
Кире я писал «позвони бабушке», «в десять дома», «уроки?», и вопрос у меня выходил приказом даже со знаком вопроса. На работе я умел разговаривать с бригадой, а дома командовал, жена от этого и ушла, а Кира научилась отвечать сквозь зубы, одним словом. Как-то мы играли с ней в настольную игру с картонными вагончиками, я проиграл и минут десять объяснял, почему проиграл, а она собрала вагончики в коробку и сказала: «Пап, научись проигрывать без объяснений». В ночь, когда рухнул пролёт, она впервые за полгода написала мне сама, а я решил, что отвечу после смены.
— Ваше благородие?
Карандаш стоял у меня над листом. Осипов смотрел встревоженно, будто сказал что-то не то.
— Дальше, — сказал я.
— Дальше… — Он набрал воздуху снова, и тут с тендера закричал Гусев:
— Савелий! Вон он, из-за дома!
Белов вёл велосипед через пути по настилу, не торопясь и не глядя на нас. Рубаха на нём была вся в пыли, повязка на предплечье посерела и в одном месте промокла насквозь. На руле висел платок Марьи Тимофеевны, завязанный узлом, и в узле было что-то тяжёлое. Он прислонил велосипед к стене мастерской, развязал узел здоровой рукой и зубами и подал Сучкову свёрток в промасленной бумаге.
— Держи, Яков. Ставь. Я гляжу.
Сучков развернул бумагу на верстаке. Палец лежал новый, в густой смазке, и Белов кивнул на него подбородком. Платок он, не глядя, отдал Гусеву.
— Марье Тимофеевне. Скажете, вернул в целости.
Платок был весь в масле.
— Как доехал, Савелий? — спросил я.
— Туда у мостка сошёл, Антон верно сказал, там яма. За рощей в песке сошёл. Потом сел. Сам сел, с бугорка. — Он помолчал. — На посту дежурный мне его вынес, я к обломку приложил — наш. Обратно у мостка опять сошёл, а в песке не сошёл. Проехал. — Он оглянулся на пути у себя за спиной. — Тут сошёл. Тут пути.
— К Овчинникову, — сказал я. — Повязка промокла.
— Поставит Яков — пойду.
Спорить я не стал. Ставили до темноты. Из-под навеса мне было видно, как Сучков то и дело оглядывается на Белова, а Белов стоит над ним, прижав перевязанную руку к груди, говорит, куда и как, но сам ни до чего не дотрагивается.
— Шплинт новый ставить, Савелий, или старый? — спросил Сучков.
— Новый. Старый она тебе не простит.
Осипов пришёл, когда у машины уже зажгли фонарь, и встал рядом со мной под навесом, держа наготове материн лист. Дописывали мы при том же фонаре. Он сказал, что кланяется всей родне и соседям, чтобы мамаша себя берегла и чтобы писала, хоть коротко, а писала. Дальше он долго молчал, краснел и мял в пальцах клеёнку.
— Напишите… — Он не договорил. — Напишите: ваш сын Матвей. Она поймёт.
Я написал. Он сложил мой лист вчетверо, положил к её листу, завернул оба в клеёнку и убрал в нагрудный карман, а пуговицу на кармане застегнул и ещё потрогал снаружи ладонью.
От ворот к фонарю подошёл ефрейтор Фомин. Бутылку он держал на отлёте, за горлышко.
— Ваше благородие. У восточных ворот китайчонок часовому сунул и бегом в гаолян. Сказал — от фотографа.