Крылов и наши из прикрытия ударили по краю оврага часто и зло, по тем стеблям, которые качались, — сверху ответили уже вразнобой. Сучков схватил работника за шиворот и поволок через ручей, вода брызгала ему до колен; Павел перебежал следом, пригибаясь и придерживая полу пиджака, а за ним Лю Шэн, оглядываясь на каждом шаге. Глина брызгала с откосов, как из-под колёс в распутицу.
Мальчишка остался на тропе. Он стоял посреди неё у самого ручья, задрав голову, белый, с разбитой губой, и не бежал, потому что не мог. Лю Шэн обернулся с того берега и закричал, но мальчишка не двинулся.
Салов увидел это раньше меня. Он выскочил из-за камня, в три прыжка достал мальчишку, сшиб его с ног за валун и упал сверху. Пуля ударила ему в спину под лопатку. Я видел, как дёрнулась на нём рубаха. Мальчишка выполз из-под него к камню, а Салов остался лежать лицом в ручей, и рука, которой он прижимал мальчишку к земле, так и осталась вытянутой.
С правого края по склону скатились двое японцев со штыками — хотели выковырять нас из-под стены, пока мы не опомнились, — а за ними на самом краю встал третий, широкий, без фуражки. Мори. Он кричал своим и махал широкой ладонью, гнал их вниз. Первый японец спрыгнул на дно в пяти шагах от меня, штык пошёл мне в живот. Я выстрелил дважды, почти в упор, японец сел на камни, выронил винтовку и так и остался сидеть. Второго, на склоне, свалил Крылов, и тот покатился вниз и затих у воды.
Мори вскинул револьвер и выстрелил в меня с края, пуля ушла в ручей. Я выстрелил в ответ и не попал. Мори не пригнулся: он стоял над оврагом, как на смотру, и кричал уже не своим, а мне. Слов я не понимал, понимал только, кому они.
— Крылов! Справа над изломом — двое!
— Вижу.
Двое крыловских, что съехали вниз, нашли себе место у излома и стали бить вверх по краю, наискось, туда, откуда у японцев был обзор на тропу. Наверху замолчали на одном месте, потом на другом, Мори крикнул ещё раз, коротко и зло, и пропал в гаоляне.
— Отходят, — сказал Крылов. — Поверху. К выходу.
Овраг петлял, а поле наверху было ровное: если японцы встанут у выхода раньше нас, из этой кишки нам до ночи не выйти. Бегом их не обогнать: у нас на руках убитый и трое еле живых. Значит, надо было, чтобы на выход они не вышли. Ближе к выходу стенки оврага понижались, левый склон там становился пологим, по нему можно было вылезти, а с левого края правый гребень у самого выхода лежал как на ладони — голый, без гаоляна.
— Вы двое! — Я ткнул в тех, что съехали к ручью. — Наверх по левому склону и вперёд по краю, к выходу. Увидите голый кусок правого гребня — ложитесь и держите его. Кто туда выйдет, бейте. Крылов, бери двоих, прикрой им подъём. Потом хвост твой.
— Есть.
Крылов со своими ударил по правому краю, чтобы там никто не поднял головы, а пара полезла по левому склону, цепляясь за корни, и пропала в гаоляне наверху.
— Салова — двое! Лю Шэн, мальчишку! Сучков, работника! Павел, со мной! По дну, к выходу, бегом!
Двое наших понесли Салова, один под руки, другой под колени. Голова у него моталась. Лю Шэн тащил племянника за руку, Сучков тащил работника, Павел бежал рядом со мной, задыхаясь, и всё прижимал к себе полу пиджака. Мы бежали по камням и по воде, под ногами скользило, а в плече на каждом шаге било, как молотком по рельсу. Впереди, наверху слева, ударили два выстрела, потом ещё — наша пара. Значит, японцы уже вышли к гребню.
Овраг расширился, стенки стали ниже. За поворотом показался выход: пологий склон, поле, а за полем, далеко, дымок Каменного. Справа над выходом тянулся голый гребень, на нём лежал японец лицом вниз и не шевелился, а остальные залегли дальше, в гаоляне за гребнем, и стреляли оттуда по левому краю, где лежала наша пара. Тропа к выходу шла у них под боком, но высунуться к ней через голый гребень они не могли.
— Проходим! Не останавливаться!
Мы прошли под гребнем, пули шли поверху. Сзади отходил Крылов с двумя: перебегал, ложился, стрелял по гребню и снова перебегал, а когда мы были уже у выхода, залёг на склоне и держал гребень, пока пара сползала с левого края. Японцы постреляли ещё и замолчали. Мори среди них я не увидел.
Салова положили на траву у выхода. Он лежал на боку, грязный, как был, — лицо в глине, шея в разводах, рукава мокрые до локтя, — и рубаха на спине потемнела и прилипла. Из-за пазухи у него вывалилась тряпица, развернулась, и кусок жёлтого мыла лёг в грязь у его руки — сухой, нетронутый.
На Каменный пришли ночью, последние вёрсты шли по темноте, на огни станции. Белов стоял у паровоза с фонарём. Он увидел нас издалека, поднял фонарь повыше, разглядел Сучкова — и фонарь у него в руке дрогнул.
— Явился. — Голос у Белова был хриплый, будто он неделю ни с кем не разговаривал. — Где носило?
— В плену, Савелий.
— В плену… — Белов поставил фонарь на подножку, взял Сучкова за плечи, повернул к свету и посмотрел на синяк на скуле, а потом отпустил. — А машину без тебя кто чистил, знаешь? Я чистил. Плохо чистил, руки не те, она мне это второй день не прощает. Кран на тендере течёт, песочница забита, всё это, Яков, тебя дожидается, и не думай, что я за тебя доделаю. Иди. Завтра всё перечистишь.
Сучков сунул руку в карман, вытащил чистую тряпку — сберёг ведь, в плену сберёг — и пошёл к паровозу, а Белов отвернулся и долго сморкался. Мимо паровоза двое наших пронесли Салова. Белов перестал сморкаться, снял фуражку и так стоял с ней в руке, пока Салова не унесли за угол склада.
— Кто? — спросил он меня одними губами.
— Салов.
Белов надел фуражку и больше ничего не спросил.
Салова положили на шинель у склада и накрыли другой шинелью. Лю Шэн перед тем, как увести племянника к своим подводам за рампой, остановился возле него, постоял и поклонился низко — не мне, а Салову — и ушёл, держа мальчишку за руку. Крылов сел на край рампы и стал чистить винтовку. Чистил долго, хотя чистить там давно было нечего.
Я пошёл к себе, на ремонтный двор, но дальше станционного дома не ушёл. На крыльце сидел на корточках мальчишка-китаец, посыльный. Сидел, видно, давно.
— С вечера ждёт, ваше благородие, — сказал часовой. — Говорит, ответ велено.