— Под его крышей гостя не трогают, — вполголоса сказал Павел. — Кто выстрелит первым, того он убьёт сам. Садитесь пить чай. Это он говорит обоим.
Мори не опустил револьвер, и я не опустил. Граммофон доиграл марш, зашипел и пошёл по кругу пустой бороздой, а Купец поднял свою чашку и стал ждать, глядя мимо нас обоих, на ворота, будто на дворе ничего особенного не происходило. Я сунул револьвер в кобуру — в плече отдалось от резкого движения — и сел. Чай был горький и обжигал.
Мори смотрел на меня ещё с полминуты, брови у него, короткие и густые, сошлись над переносицей в одну черту. Потом он гавкнул что-то своему толмачу, китайцу в европейском котелке, убрал револьвер и сел напротив, но до чашки не дотронулся.
Купец шевельнул пальцем. Двое его людей вывели из сарая троих и поставили на краю двора, у выхода, где из-за частокола тянуло сыростью оврага: племянника Лю, тонкого мальчишку с разбитой губой, наёмного работника Лю в рваной рубахе и Сучкова — светлые ресницы, широкие скулы, на скуле синяк, руки связаны спереди. Лю Шэн шагнул было к племяннику, человек Купца поднял винтовку на полвершка, и Лю остановился. Говорил Купец недолго и без нажима.
— Трое у него, — сказал Павел. — Японец приехал за ними с серебром. Русский пришёл без серебра, зато стреляет хорошо, его унтер это показал. Стрельба — это честь, а не цена. Кто даст больше, того и люди.
Аукцион, ну конечно. В той жизни я торговался за краны, за бригады, за лишние сутки окна на перегоне, но за людей торговаться мне не доводилось, а Купец, судя по лицу, делал это так же спокойно, как отпускал сено.
Мори бросил своему толмачу несколько слов, будто стучал костяшками по столу. Толмач переложил это на китайский длинно, с поклонами в голосе. Купец выслушал, Павел наклонился ко мне. На стол тем временем лёг кожаный мешочек, толмач выложил из него столбики монет в синей бумаге.
— Японец даёт это за троих. И ещё столько же, если русский офицер уйдёт отсюда без них.
Ставку японца я слушал через два языка, как через две стены. Слов, понятно, не разбирал, зато смысл доходил и сквозь стены. Сакаи нужен был Сучков. Помощник машиниста в плену — это моя машина на привязи, а я сам на коротком поводке, и поводок этот держал человек, который улыбался мне с фотографии.
— У тебя есть серебро? — спросил Купец через Павла.
— Нет.
Купец пожал плечами. Пожатие перевода не требовало.
Тут заговорил Лю Шэн — горячо, быстро, кланяясь Купцу, тыча пальцем то в себя, то в племянника, а голос у него поднимался и опадал, как у дьячка, который боится пропустить в длинной молитве слово. Павел сначала слушал молча, потом поправил рукав.
— Лю Шэн даёт за племянника мулов, подводы, сад и дом. И ещё всех своих родственников по жене, оптом. Говорит, это щедро: их у него много.
Кто-то из людей Купца прыснул в рукав. Купец не засмеялся, только угол рта под седыми усами дёрнулся. Павлу он сказал одно короткое слово.
— Родственников он не берёт, — сказал Павел. — Их надо кормить.
Лю Шэн поклонился и замолчал. Я думал. Однажды мы поднимали опрокинутый тепловоз на глухом перегоне, кран обещали к утру, а утром выяснилось, что крана нет. Тогда я пообещал соседней дистанции свою бригаду на их окно — бригаду, которой у меня тоже не было, она работала на другом конце участка, — и кран пришёл к обеду, а бригаду я им потом нашёл. Обязательство сначала, ресурс потом: в аварии иначе не сдвинешь ни одного человека. Только там я обещал казённое, а здесь ставил свою голову.
— Павел, — сказал я. — Переводи слово в слово. Японец кладёт серебро сейчас. Я положу японское серебро потом — не меньше того, что японец положит на этот стол последним. Не из своего кармана, а из японского. Возьму у них и принесу сюда.
Павел перевёл. Купец выслушал, не шевелясь, и ответил двумя словами.
— Он спрашивает: когда?
— Когда возьму.
— Он говорит: слово без серебра — ветер, а ветер он не продаёт и не покупает.
Толмач японца что-то быстро сказал Купцу, кивая на меня. Мори, не дожидаясь, вынул из-за пазухи второй мешочек и положил рядом с первым.
— Толмач говорит, русский торгует тем, чего у него нет, — сказал Павел. — Японец кладёт ещё столько же. Сейчас, на стол.
Купец кивнул своему человеку. Тот взял троих за плечи и переставил на шаг от выхода, к коновязи, где стояли японские лошади. Сучков оглянулся на меня через плечо, мальчишка споткнулся, работник подхватил его под локоть. Шаг был маленький, но я видел, куда он сделан.
— Тогда второе. — Я поставил чашку. — То, чего у японца нет и быть не может. Ты будешь брать у японцев. Не из их рук, а с бою. Как в девяносто четвёртом.
Павел, прежде чем переводить, поправил рукав.
— «Ты будешь брать» — это о Купце или о его людях?
— О Купце.
Павел перевёл медленно, по одному слову. Купец поставил чашку, повернул серебряное кольцо на пальце раз, другой, а потом перевёл глаза на Мори. Смотрел он долго и тяжело. Мори выдержал взгляд, но рука у него лежала на колене, поближе к кобуре. Купец сказал три короткие фразы.