Купец ответил одной фразой.
— Чтобы вы пришли, — сказал Павел. — Вы пришли. Серебро принесли?
— Нет.
Купец налил себе ещё чаю.
— Скажи ему: помощник машиниста служит на русской дороге, и кто его держит, тот воюет с русской армией.
Павел перевёл целиком, я слышал по длине. Купец ответил, не поднимая глаз от чашки.
— Он говорит: русская армия ему ничего не платила.
Лю Шэн заговорил — с поклонами, быстро, показывая то на себя, то на сараи у коновязи. Купец послушал его и сказал два слова.
— Смотреть можно даром, — сказал Павел.
Человек Купца отодвинул засов на крайнем сарае и распахнул дверь. В полутьме на соломе сидели трое, руки у всех были связаны спереди. Мальчишка поднял голову на свет. Лю Шэн сказал то самое короткое слово, которым звал его ночью у подвод, но мальчишка не ответил, только смотрел. Сучков заслонился от света связанными руками, разглядел меня и руки опустил. Дверь закрыли, засов задвинули.
Однажды на крушении нам не хватило своего крана, а ближайший был частный, у хозяина карьера. Хозяин выслушал, кто я такой, посмотрел на мою подпись под заявкой, налил мне чаю и сказал, что кран занят на щебне до пятницы. Звание было моё, а кран его. Кран я получил в тот же вечер, когда понял, чего хозяину не хватает: ему нужен был тупик под погрузку, и тупик я выбил ему у дистанции за час. Чина моего Купцу было не нужно, серебра ему хватало, а вот стрелок у него стрелял весь час, пока мы ждали у ворот.
— Павел. Скажи ему: у ворот я слышал его стрелка. Говорят, лучший в сопках. Мой унтер стреляет лучше.
Павел перевёл. Купец посмотрел на Крылова — худого, белобрысого, с винтовкой у ноги — и смотрел на него долго, поворачивая кольцо.
— Он спрашивает: что ставишь?
— Выиграет мой — трое мои.
— Трое стоят серебра, — сказал Павел, выслушав. — Стрельба серебра не стоит. — Купец прибавил ещё несколько слов, и Павел поправил рукав. — Выиграет ваш — японец сегодня их не увезёт, пока хозяин не услышит при нём вашу цену. Проиграет — винтовка вашего унтера и все его патроны хозяину.
Выигрыш был невелик: не люди, а место за этим столом, когда приедет японец. Но пока у меня не было и его.
— Казённая, ваше благородие, — тихо сказал за моей спиной Крылов.
— Знаю.
— Тогда не отдам.
— Согласен, — сказал я Павлу.
— Согласны на всё, что сказал хозяин, или только на стрельбу?
— На всё.
Павел перевёл. Купец сказал одно слово, и один из его людей принялся крутить ручку граммофона.
Я встал из-за стола и вышел к краю навеса. Крылов снял винтовку с плеча, огляделся и присел на оглоблю ближней телеги, на дорожку. Посидел и встал. Купец что-то спросил.
— Хозяин спрашивает: он устал?
— Скажи: обычай. Перед дорогой садятся.
Купец выслушал и ответил, не улыбнувшись.
— Дорога у него — сто шагов.
Стрелок вышел из-за дома — сухой, жилистый, лет сорока, коса обмотана вокруг шеи, чтобы не мешала. Винтовка у него была длинная, не наша и не японская, ложа перехвачена медной проволокой. На Крылова он поглядел так, как Белов глядит на чужой паровоз: сперва на машину, потом на машиниста. Граммофон зашипел, и из раструба полез марш, хриплый, с барабаном. Купец назвал три слова, и Павел повторил их за ним: