Она на мгновение поднимает на меня глаза.
— Хорошо. В таком случае подготовьте расписание на следующую неделю.
— Будет готово через полчаса.
Иногда мне кажется, что в ее взгляде появляется одобрение. Совсем слабое, почти незаметное. Возможно, я это придумываю, но даже такая мысль заставляет меня работать усерднее.
Каролина Эдуардовна продолжает оставаться такой же холодной и отстраненной, как раньше. Она не повышает голос, не улыбается, и не задает личных вопросов. Я же просто горю в ее присутствии. Когда она проходит мимо меня, я чувствую запах ее духов и на несколько секунд забываю, что собираюсь делать.
Мне даже выходные не милы. В субботу я лежу на диване, смотрю в потолок и думаю о ней. В воскресенье несколько раз проверяю рабочую почту, хотя никто не просит меня этого делать. Я хочу постоянно находиться рядом с ней. Была бы моя воля, я бы вообще поселился в приемной. Поставил бы там раскладушку и круглосуточно ждал ее поручений.
Я покупаю себе еще несколько рубашек на смену. Мама, конечно, едва не падает в обморок прямо в магазине.
— Гриша, ты цену видел⁈
— Видел.
— За эти деньги можно купить пять нормальных рубашек!
— Мне нужны хорошие. Я теперь личный помощник генерального директора.
— Ты теперь личный разоритель собственной матери.
— Я плачу своими деньгами.
— Тем более! Мне больно смотреть, как ты их выбрасываешь!
Продавщица прячет улыбку, а мама пытается подсунуть мне рубашку на три размера больше.
— Вот эту возьми. Свободная, удобная, живот не обтягивает.
— Она похожа на палатку.
— Зато дышать сможешь.
Но я остаюсь тверд как кремень. Покупаю строгие рубашки, новые галстуки и еще один костюм. Пусть мне тесно. Это все ради нее. Ради Каролины.
Помимо сотрудников и посетителей к Каролине Эдуардовне приезжают ее сыновья. Все как на подбор. Высокие, поджарые, модно одетые. Успешные парни примерно моего возраста. Они приезжают на хороших машинах, носят дорогие часы и держатся так уверенно, будто весь мир с самого начала принадлежит им.
Один из них останавливается возле моего стола.
— Мама у себя?
— Да, но у нее совещание.
— Долго еще?
Я смотрю в расписание.
— Около двадцати минут.
— Тогда передайте, что я подожду внизу.
— Конечно.
Он уходит. На нем идеально сидит пальто, ботинки блестят, на запястье сверкают часы стоимостью, наверное, как наша с мамой квартира.
А я? Я — толстый, прыщавый, неуклюжий. В тесном костюме, с вечно мокрой от пота спиной и пластырями на пятках. И я без памяти влюбился в их мать. В совершенно недосягаемую для меня женщину.