— Вот и все, — с грустью закончила Дилика, а затем повернулась ко мне. — Есть особые предпочтения, чем отметить бабушкину встречу с создателем?
— Мне бы напиться, — призналась я откровенно.
— Нет уж, дорогая, члены команды всегда должны быть бодры и веселы. — Мне даже пальчиком погрозили. — Ты лучше займись стряпней, которую мне обещала.
— А ведь это идея, — оживилась я. — Что, как не тяжелый физический труд, сможет разгрузить голову от лишних проблем?
— Не переигрывай, — возмутилась Дилика. — Тесто даже у меня особого труда не вызовет. Где ты там тяжелый физический труд нашла?
— Ты меня раскусила, — ухмыльнулась я. — Тогда пошли.
— Пойдем. Заодно расскажешь мне, что такого наш тихоня-капитан сделал, чтобы окунуть тебя в депрессию, — согласилась Дилика.
Готовить тесто в две руки оказалось гораздо быстрее и приятнее. Дилика собрала на столе все необходимые продукты, а я принялась смешивать, не жалея времени и сил. Когда мне вручили стакан, чтобы вырезать печенье из теста, я благодарно улыбнулась Дилике:
— Удивительно, почему ты отказываешься здесь готовить.
— И стать похожей на домашнюю птичку вроде тебя? Нет уж, увольте, я не для того летную школу заканчивала, — открестилась Дилика.
— Я не домашняя птичка, — оскорбилась я. — Просто руки сами чешутся, когда подхожу к кухне.
— Это первый и самый главный признак, — поддели меня тут же. — Не отвлекайся, осталось немного. В духовку, так и быть, ставить буду я.
К нам умудрился заглянуть даже Декстер, успевший перехватить стакан молока и сграбаставший горсть печенья «для бедного и грустного капитана». Мы не возражали: Гойт все равно бы не появился до окончания смены. Когда же здоровяк покинул нас, оставляя в сугубо женской компании, Дилика строго на меня посмотрела:
— Теперь можешь выкладывать, а я обещаю рассказать все, что знаю.
Я уткнулась носом в свою чашку с молоком:
— Я влюбилась в собственного мужа.
— Тоже мне, новость. Я тоже, причем еще дольше твоего, и что?
— Я так и знала, — с горечью произнесла я, поджав губы. — С самого начала поняла это по вашим переглядываниям.
— Но женой-то сделали тебя, — резонно заметила собеседница. — К чему эти страдания?
— Он любит другую женщину.
— Да ты что? — искренне удивилась Дилика. — Откуда такая уверенность?
— У нас в спальне есть кладовка, которую Гойт всегда держит закрытой. Сегодня он забыл запереть дверь, и я заглянула туда. А там…
— Что там? — поторопила меня Дилика.
— Их там десятки, — с грустью ответила я. — Десятки набросков одной и той же женщины. Они выполнены с такой любовью, что даже я, ничего не смыслящая в живописи, почувствовала, насколько эта женщина дорога Гойту. Не знаю, что еще сказать. Я в полном расстройстве.
— Так ты не из-за его ругани так подавлена? — сообразила Дилика.
— Он, конечно, меня отчитал. Но в итоге все свелось к тому, что я эгоистка и совсем не думала, что он может волноваться, — пробормотала я, вспоминая разговор с мужем.
— Чтобы наш кэп о ком-то волновался? — задумалась Дилика. — Нет, я такого не припомню. И с чего ты вообще взяла, что на картинах не ты?
— Они очень старые. Очень. И мольберт у него сейчас пустой. И там такие завалы из самодельных рам, что сразу видно: Гойт рисует нечасто.
— Хм… что я могу сказать по этому поводу? В нашей команде он появился уже таким замкнутым. На контакт шел без проблем, но у меня всегда было ощущение, что какая-то часть его жизни остается тайной за семью печатями. Хотя сейчас я могу говорить неправду. Воспоминания накладываются одни на другие, и я уже не различаю, где нормальное прошлое, а где — навязанное. Но Гойт всегда находил время, чтобы уединиться.
— Рисовал в каморке, — догадалась я.