Дневник 1939–1945: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Так это? Частенько в разговорах я переходил на политику с такой же легкостью, как перешел бы к партии в карты. Очень немного людей, с которыми можно говорить о чем-то другом: до того они невежественны либо замкнулись на каком-то пятачке культуры — чересчур «специализировались», как говорится на нынешнем гнусном жаргоне.

Это забавно, как игра в шарады. Что будет? Я высказывал предположения, гипотезы, пророчества. Разумеется, я много ошибался. В отношении русских еще больше, чем в отношении немцев. Но не насчет французов.

Занятий религиями, философией, историей, литературой мне недостаточно — или, скорей, я недостаточен для них: мне требуется разнообразие.

Я хотел быть всесторонним человеком, а не просто кабинетной крысой, но также и воином, который принимает на себя ответственность, получает и наносит удары. Безусловно. Но в этом желании столько же тщеславия, сколько и мужества. И я неизменно буду сожалеть, что в последние годы не занял место, которое так и осталось пустым: место денди, неукоснительного нонкоформиста, отвергающего благоглупости, откуда бы они ни исходили, и демонстрирующего сдержанно, но неколебимо кощунственную безучастность. Нечто среднее между Бодлером и Ренаном, Р(еми) де Гурмоном и Малларме. Но в 1870 г. все они потеряли голову. А Бодлер, потерявший голову в 1848 г.,1 не потерял бы ее опять и в 1870?

В позиции денди меня смущает и отвращает от нее скрытый пуританизм; noli me tangere;2 абстрагируешься от жизни, дел, оплошностей. Вообще для меня предпочтительней скатиться в грязь вместе со всеми… Но не настолько, есть вещи, которых я никогда не говорил, сомнительные мысли, которые никогда не посещали меня. И, в конечном счете, я отношусь к happy few,1 к тем немногим, которые пришли к коллаборационизму не ради сотрудничества, а чтобы не оказаться в стаде, истекающем страхом и ненавистью.

Слава Богу, что я так и не написал книгу, о которой иногда подумывал — о психологии французов. Когда слишком много занимаешься собственным народом, обязательно кончаешь тем, что оскорбляешь в нем все человечество. Приписываешь ему все зло, которое подозреваешь в людях. Я видел вблизи достаточно немцев, чтобы понять, что они такие же глупцы, как французы. Естественно, конформизм стада одинаков повсюду.

Самое смешное, что мы восхищаемся конформизмом, когда рассматриваем его с дистанции времени или пространства. Например, когда речь идет о китайцах или японцах. Тогда это стиль цивилизации. Но наш стиль, это уж несомненно, такой же прогнивший, как и наша цивилизация.

Господи, до чего же культура, та малость культуры, которой обладаешь, разобщает и сколько приносит горечи. Это так нелепо, ведь она должна была бы быть источником радости. Очень хорошо, что толпа — это толпа, иначе не было бы радости от контраста. Ведь любое утонченное удовольствие проистекает из контраста.

— В ноябре перечитал почти всего Уайльда. Впечатление примерно такое же, как от Готье. Пластический художник, не лишенный мысли, поскольку невозможно писать так хорошо без всякой мысли. Но мысль эта сама собой сглаживается, лишается остроты причем слишком легко — из-за следования приличиям.

Да, люди вроде Готье, Уайльда, Мопассана, Флобера1 — бунтари и в то же самое время конформисты. Они хотят быть понятыми публикой, критиками, хотят стать классиками. Поэтому пишут ясно, правильно. И этот литературный конформизм, являющийся конформизмом социальным, изрядно смазывает эффект их бунтарства. И вот еще что: они слишком невежественны в философии и в религиозной философии и слишком презирают ее; это опускает их до уровня филистеров и женщин.

Те же, что были спасены, были спасены по случайности: Рембо молодостью (но если бы он вернулся с деньгами из Абиссинии… читая его письма отгуда, иногда вздрагиваешь), Лотреамон — молодостью (и он еще успел написать Предисловие к «Стихотворениям»), Нерваль — безумием, Паскаль — смертью (если бы у него хватило времени привести в порядок свои черновики, мы получили бы холодный трактат без всяких озарений. Разумеется, его гений в изрядной мере проявился в завершенных малых произведениях, и все-таки…).

Бодлер, по правде сказать, чересчур много отдал идее общественного долга, хотел стать соперником Гюго и т. п. («Парижские пейзажи»). Слава богу, он оставил достаточно воплей. Малларме, в сущности, единственный, кто сдержал удар. И все-таки недостаточно философии… Поди ж ты! «Бросок костей» — «Игитур» что еще тебе нужно?

Самонадеянность европейцев, уверенных, что в мире нет никого кроме них, питает самонадеянность евреев, которые верят, что даровали европейцам всю суть своей религии и что только эта религия заслуживает интереса.

И однако же иудейская религия со времен пленения вобрала в себя многое от арийцев; первоначальное христианство развивалось в еврейской среде, которая вся была заражена эллинизмом и иными влияниями; христианская метафизика по происхождению греческая; средние века отринули греко-иудейскую традицию средиземноморского христианства.

С другой стороны, существует целая Азия, которая восстает против этой двойственной самонадеянности: Иран, Индия, Тибет, Китай, Япония.

Иудейское воздействие на ислам укрепляет самонадеянность, однако арабская философия в большей степени греческая, нежели еврейская, равно как и сама еврейская философия (Филон, Каббала, Спиноза).

Во всех странах, во все времена, во всех религиях мистический опыт равен себе самому. «Каменный век» — период упадка по сравнению с циклами предшествовавших цивилизаций. Превосходство палеолитических рисунков: конец совершенства.

Возможно, русские способны спиритуализировать материализм. Свое пристрастие к американскому они превратили в источник нравственного величия и жертвенности, каковой в Америке не ощущаешь.

— Ясновидец видит подобно тому, как почтовый голубь видит голубятню, откуда он был взят и куда должен вернуться.

Человек, существующий в трех измерениях, видит иногда в четвертом, подобно тому как существо в двух измерениях могло бы видеть в третьем.

Куб во всей его полноте мы видим не глазами, но неким иным органом зрения.

«I must work the works of him that sent me, while it is day: the night comes when no man can work» — (St. John, 9, 4).1

Идея циклов. Мы в скверном периоде.

— «Social-Democracy — The ragged sovereign who exceeds even oriental despots and gods in his taste for compliments».2

У Байрона был приступ бешенства, когда он узнал про Ватерлоо.

Система Эпикура — вовсе не то, что считают наши наивные материалисты. Это был антинаучный, антилогический релятивизм.

Эп<икур) так же, как стоики презирал ученых. Он издевался над астрономами, поскольку их концепция солнечных затмений противоречила представлению, которое складывается у нас благодаря органам чувств, и утверждал, что звезды в действительности ничуть не больше, чем кажутся нам.

Он довольствовался данными органов чувств, но при условии, что ощущения будут отчетливыми, не объясняя, в чем заключается эта отчетливость.

Неприемлемость атома обнаруживается в иных формах идеалистической философии: universa in re3 Аристотеля, идеи Платона (разные уровни).

Эпикур считал, что боги были существами более совершенными, нежели человек, но без какого-то решительного воздействия на мир. Он чтил их как воплощение прекрасного.