Дневник 1939–1945: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Несколько дней назад Абетц, посол Германии, пригласил меня вместе с Бенуа-Мешеном и Шатобрианом на завтрак, и я там устроил чудовищный скандал, упрекая Абетца за то, что он в течение четырех лет поддерживал Лаваля. Я всегда относился враждебно к Ла-валю. Я не считаю его французом; он — помесь, заделанный в стогу каким-нибудь цыганом овернской девке. Но даже если он француз, он вызывает у меня только отвращение: какая мерзостная карикатура! Ненавижу этого отступника социализма, разбогатевшего мошенника, этого пособника старого режима, этого поддельн<эго Мазарини. Ничто так не дискредитировало «коллаборационизм». Францию, Германию, как присутствие этого лже-Бриана. Он все сделал, чтобы саботировать «революцию», сохранить от старого режима все самое вялое, самое отжившее, самое затхлое. «Значит вы, немцы, вступили в великую эпопею, завоевали Европу, все предали огню и залили кровью, чтобы предложить нам в качестве модели человечества эту сволочность… и т. п.». Все, кто там был, остолбенели, а я стучал кулаком по столу, и в глазах у меня стояли слезы.

Я очень зол на Абетца за это. И однако в 1940 г. он отнюдь не подталкивал меня к коллаборационизму, словно опасался замарать меня. Он видел тут всего лишь мелкую операцию, никак не связанную с моей мечтой, мечтой вовсе не франко-германской, но европейской. Лучше, чем кто-либо другой, он продемонстрировал мне, что очень немногие немцы были подлинными гитлеровцами. Он оставался демократом из крохотной земли Баден и очень легко превратился в богатого посла. Во Франции он всегда любил и понимал только Люшеров[382] да Лавалей. На этот путь его толкнула жена-француженка, дочка рабочего из Лилля, бывшая секретарша Люшера. Нет в них ничего революционного, никакого величия. Более того, он слаб, нерешителен, робок да и не слишком талантлив. И тем не менее он человек очаровательный, простой спонтанный, гуманный. Жизнь ему видится как череда необыкновенных происшествий и анекдотов (которые он любит рассказывать, но рассказывает плохо, так как не научился хорошо говорить по-французски); у него нет ни знания, ни чувства большой истории. Моей ошибкой было то, что я приписывал гитлеризму и Германии достоинства, которых у них нет или которые они не способны иметь. Они не сумели трансформировать свой национализм в европеизм, а свой социализм… в социализм. Вечная история интеллектуала, который винит в неисполнимости своей мечты жалких типов, погрязших в трясине политики. Я подавлен банальностью всего происходящего вокруг; общие места оказались сильней меня. Права была наша консьержка: «Немцы остались такими же дураками, Гитлер изображает Наполеона, Англия и Америка всегда выигрывают последнее сражение». Четыре года я тщетно воевал с общими местами и национальным благоразумием. Я перенес свой пессимизм на русских и сейчас задаюсь вопросом, не придется ли и им тоже склониться перед англосаксами; боюсь, а вдруг они слишком устали, слишком нуждаются в материальной помощи американцев, что их опутают евреи…

Маршал, Лаваль, Шотан, де Голль будут переварены в американской утробе, и мы падем еще ниже. «Бесстрашные голлисты» из Сопротивления, бесстрашные коммунисты останутся в дураках, как во времена Народного фронта. Вот так движется История, которая выстраивает величественные перспективы из грязных лохмотьев декораций.

Готовятся решительные события. Говорят, вокруг плацдарма довольно жидкая сеть немецких частей. Постепенно разбухая, плацдарм лопнет, и сеть порвется, либо, подобно паутине под порывом ветра, понесется к Парижу, к Рейну. А тем временем русские приближаются к границам Пруссии. Ура.

А я перечитываю «Карики» Гаудапады. Это лучше, чем «Бхагават Гита», лучше, чем все «Упанишады», лучше, чем комментарии Шанкьи; по мне, это высочайшая простота, высочайшее совершенство. Я благословляю события, ускорившие мое сосредоточение на этом важнейшем пункте.

«Не существует распада, не существует порождения; ничто не взаимосвязано, ничто не осуществляется».

«Нет никого, кто жаждет освобождения, и никого, кто был бы освобожден; в этом высшая истина» (Кари-ка II).

«Учение, основывающееся на благочестии, предусматривает брахмана уже как рожденного. Однако ничто не рождено прежде возникновения; учение, проповедующее подобное, ничтожно» (Карика III).

После того как постигнешь это, можно закрывать лавочку. Но жизнь, пронизанная этим просветлением, исполнена великолепной черноты.

Эту черноту поразительно передал Ван Гог. Вот художник, который озарит мне последнее видение ирреальности. Гоген, Рембо, Дюкас, Малларме, Гёль-дерлин, Ницше, Достоевский, Паскаль(?) — вот великие собратья, страстные, безумные существа, которые видели и были пожраны видением. Бодлер видел лишь внешнее отражение того, что внутри; Малларме прожил до глубокой старости и стал легкомысленным, как Бодлер. Рембо отступился, но истинно верные видению стали безумцами: Гёльдерлин, Ницше, Дюкас(?); Ван Гог наложил на себя руки. Неотрывно вглядываясь, они не смогли вынести слабость Запада Даже лучшие люди Запада слишком вовлечены в Запад и не могут перенести наивысшей радости. Гюго, который тоже видел, «стал сумасшедшим, который „все еще“ считал себя Виктором Гюго».

Мне бы хотелось увидеть гибель Запада, но вот произойдет ли она столь же исключительно драматически, как то, о чем уже давно мечтаю я (см. «Женщина в окне»)? Сомневаюсь. Осталось ли у русских достаточно гениальности, чтобы осуществить это? Народы так скоро утомляются. Они уже почти тридцать лет в борьбе… Ах, как бы мне хотелось, чтобы русские вступили в Берлин прежде, чем эти окажутся в Париже… Вот как ветхий человек все еще барахтается во мне! Но если я увижу это, мне уже никогда ни в чем не найти радости.

Я склоняюсь перед человеческими существами, отказываюсь постигать и преобразовывать их. К примеру я не слишком старался даже не изменить характер Б(елу-кии) — мне это было бы отвратительно, — а просто подтолкнуть ее в одном из возможных направлений, где она приблизилась бы ко мне. По сути дела, меня удерживал педантизм: женщину можно принудить ценить любые идеи, достаточно внести в них желаемую конкретность, и это не лишит их энергии, совсем наоборот. В этом смысле я кое-что сделал, но очень мало. И, напротив, с Сюз(анной) я позволил себе зайти в педантизме гораздо дальше, чему она не противилась.

Я не в достаточной мере одарен способностью к рассуждениям и абстрагированию, но тем не менее испытываю потребность в познании путей философии, чтобы не блуждать на дорогах религии и чтобы бросать как бы со стороны свет на политическую историю и историю искусства. Я никогда не мог заставить себя подолгу читать Гегеля, Спинозу (по причине путанности доказательств и постоянных отсылок), зато мог читать Канта, Шопенгауэра. От некоторых платоновских диалогов я устаю, но способен возвращаться к ним.

Итак, я не буду писать эти мемуары, эти жуткие мемуары, которые поистине стали бы трагическим актом. Человек наконец решается рассказать все: о двух-трех своих преступлениях, двух-трех десятках проступков. Ах, до чего сладостно было бы смотреть, как свидетельствуют против себя все отравители, подлецы, предатели и проч. и проч.

В определенных кругах опять говорят о сближении между немцами и русскими. Но это невозможно. Для этого нужно, чтобы Россия окончательно истощилась, и вообще. Для нее это уникальный шанс уничтожить Германию, единственную преграду, отомстить за все неприятности, что она терпела в течение двух столетий. И у нее также возникло бы опасение, что Германия) моментально сблизится с Анг(лией). Но, может, не мир, а только перемирие? Поговаривают, будто Гер (мания) очистит Балканы и Прибалтику, чтобы иметь возможность продолжать без помех войну с саксами. Не верю.

Хохочу до упаду… над самим собой, за неимением лучшего занятия. Живу я одиноко, известия до меня доходят достаточно обрывочно, и я сочиняю романы, основываясь на новостях — подлинных или лживых. Сегодня ночью мне позвонила милая К. и рассказала, что некий японский дипломат звонил румыну, у которого она была, и сообщил, что между немцами и русскими подписан мир. Я подумал, что это с Гитлером, что до Гитлера наконец-то дошло и он предпринял действия, чтобы выйти из беспредельного маразма, в котором пребывает уже более двух лет, что он изменилг смог изменить политику, и что Сталин отодвинул на задний план свою ненависть к нацистам, к немцам поставив на первое место страх оказаться в одиночку лицом к лицу со всемогущими англосаксами, распростершими свое господство над Америкой, Африкой, половиной Европы и отвоевывающими Тихий океан и азиатский юг. Я ликовал, говорил себе, что «мои идеи» торжествуют, что фашизм в большей или меньшей степени сольется с коммунизмом, растроганно посматривал на себя в зеркало. А сегодя все кувырком. Я узнаю то, что всем уже известно: про заговор вермахта, про образцовое проявление бадольизма[383], которого я так боялся. И получается, мир в Тольдио[384] был бы заключен вермахтом, а не Гитлером? Или, скорей, вермахт решил помешать соглашению Гитлер-Сталин? Но если это вермахт договорился с русскими (а падение прогитлеровски настроенного Того[385], похоже, подтверждает такую возможность), означает ли это, что к сему приложили руку англосаксы?

Во всяком случае, после провала покушения фон Штауффенберга[386] вермахт не пошел на попятный; этой ночью он стал хозяином Парижа, усмирив эсэсовцев. Должно быть, то же самое произошло и в остальных оккупированных странах. Гитлер, окруженный в Германии мятежными немецкими армиями, будет бессилен. С минуты на минуту это может обернуться крахом или перемирием. В любом случае, мне вдвойне крышка. Ура! Да здравствует смерть!

Жалею я только об одном: что недостаточно громко провозглашал свою любовь к насилию, приключению, к Гитлеру и гитлеризму (невзирая на их чудовищные поражения и неспособность). Что сделает Сталин? Надо, видно, ждать, как в Италии, постыдного объединения реакционного коммунизма, правых реакционеров, демократов и капиталистов. Как долго это продлится? В любом случае, я абсолютно правильно судил о вермахте в последнее время (в статьях, отданных Комбелю[387]).

Гитлер погубил себя 30 июня: в этот день он лишил себя своего левого крыла — Штрассеров[388], Рэма[389], вместо того чтобы избавиться от Папена[390], генералов и т. п. Есть в нем некая снобисткая странность, как и в Наполеоне, нечто от мелкого конформиста из старой Австрии. Ах, марксизм, где ты?

Сегодня ночью я в очередной раз осознал свою доброту. Не оттого ли я добр, что безучастен и достаточно нейтрален в своей деятельности? Или из благородства? Да по обеим причинам сразу. Этой ночью, веря в свое торжество, я никому не желал зла. И не планировал никому мстить: я даже не бросил бы насмешливого взгляда на своих врагов. Врагов? Я больше не находил их. И впрямь, кто остался бы моим врагом?

А также я понял, что вопреки индийской фило(софии) все еще цепляюсь за жизнь, правда, не слишком. Мысль, что я спасся от револьверов Второго бюро и автоматов голлистских и реваншистских экстремистов, не вызывает у меня особого ликования. Нет, дйствительно. Я в очередной раз просто был удивлен. Я думал о своих пятидесяти одном годе, об уремии, болезни сердца, о своей сексуальной холодности! А главное, об ограниченности моего таланта, о том, что я буду повторять одну и ту же идею. И тем не менее это не так, меня стало бы еще на три-четыре книги. Но что такое книга?

Комедия коллаборационизма окажется исключительно человеческой: немцев, которые не слишком сильно верили в Гитлера, поставили наставлять французов, которые слишком поверили в него. Парижские немцы оказались подонками без чести и зачастую без совести; шайка тыловых крыс, готовых на все, лишь бы оказаться как можно дальше от России. Абетц — образчик бездарного радикального депутата, внезапно назначенного послом в Рим. Люди из Института: Эптинг[392] — этакий выпускник Эколь Нормаль, чиновник в период оккупации Рейнской области; остальные изображают из себя умеренных унтеров. Геллер — изысканность подлости.

Разумеется, я был идиотом, поверя в Наполеона, а это всего лишь нагромождение ошибок и глупостей.

Но если не будет Наполеона, что останется в жизни? Я горжусь тем, что верил в Наполеона. А сейчас верю в Сталина. Между прочим, я всегда был на стороне Сталина против Троцкого: я всегда за тех, кто взваливает на себя безмерную ответственность. Человек, имеющий смелость писать, = человеку, имеющему смелость действовать.

В последний момент я вообразил себе солидарность диктаторов: Сталин приходит на помощь Гитлеру и Муссолини, понимая, что он пропадет, если останется единственным в своем роде. Но это было бы слишком прекрасно. Он предпочтет просто-напросто колонизировать Германию.

Я давно уже ненавижу и презираю рейхсвер, весь этот отживший и реакционный сброд, так бездарно, без новаторского гения ведущий войну. С 1918 г. рейхсвер мертвым грузом висит на Германии. В июне тридцать четвертого Гитлер вместе со своими штурмовиками должен был бы их уничтожить, а не приносить им в жертву штурмовые отряды. Хватает ли у него сегодня порядочности сожалеть о Грегоре Штрассере и даже о Рэме? Он мог прикончить Рэма и спустить с цепи штурмовиков. Сталин понял и вовремя ликвидировал Тухачевского.

Сможет ли Сталин воспользоваться дорогой, которую проторили оба его собрата? Основываясь на своем вечном пессимизме, я начинаю в этом сомневаться. Хватит ли у него материальных ресурсов, авиации, чтобы в одиночку противостоять англичанам и американцам? Достанет ли у него смелости договориться с Гитлером, потому что если он сговорится с рейхсвером, рейхсвер повернется против него. А если он уничтожит рейхсвер, в Германии наступит хаос, и в нужный момент он не получит поддержки немецкой промышленности. Сейчас он в Августово, и если он войдет в Пруссию, можно будет сказать, что жребий брошен; это значит, что он против Гитлера.

Мне кажется, армия опозорила себя этим неудавшимся убийством; убийством, к которому, возможно ее подталкивал Гиммлер.

Русские приближаются к Варшаве. Осанна! Ура! Вот что я сегодня кричу. Раз буржуазия так идиотически глупа, раз гитлеризм всего лишь посредственность (и жесток, как всякая посредственность), раз Европа отказывается от самоосознания и объединения, да свершится, как сказал некто, суд Божий. Разве не это я предощущал в «Женщине в окне»? Мой герой Бутрос стал коммунистом из отчаяния. Но ведь я, я серьезно верю в социализм еще с тех пор, как написал этот роман. И еще потому, что методы фашистского социализма оказались несосотоятельными. Впрочем, коммунисты пока еще не стали хозяевами Европы: их первые показательные победы в Польше и на других фронтах могут вызвать чудовищную реакцию. Англичане и американцы могут развязать против них наихитрейшую прямую и непрямую пропаганду. Если Сталин уничтожит Гитлера и Японию, он окажется один на один с почти что мировой англосаксонской империей, которая включает в себя всю Америку, всю Африку, Ближний и Средний Восток, Тихий океан и Индийский полуостров, Японию, порты Китая, Индокитай и Западную, а возможно, и Центральную Европу. Он будет бессилен перед такой махиной и останется единственным диктатором (как смогут утверждать покумившиеся Черчилль и Рузвельт). Пожертвовав своими собратьями по подлинной диктатуре, он совершит огромную ошибку, и это обернется против него. Точно так же Александр, пожертвовав Наполеоном, совершил ошибку, которая дорого отозвалась на будущем царской династии. — Перевернем ситуацию и представим, что Сталин — это Наполеон; тогда он долясен прийти к соглашению с Гитлером, который является Александром. Но если он ринется в Пруссию и Силезию, события 20 июля обязательно повторятся, Германия обратится против него и бросится в объятия англосаксов; на его стороне будет только небольшая часть немцев, коммунисты и выходцы с Востока, некоторые военные и некоторые эсэсовцы. Разумеется, договорившись с Гитлером, он сможет питать опасения, что впоследствии тот обратится против него, однако Гитлер будет стратегически привязан к нему Балтикой, Польшей и Балканами. Экономически Германия не может жить без Балкан, это ее прожиточный минимум. Даже если в результате войны Германия будет отброшена с востока, на западе ее действия будут несостоятельными и притворными. Притом англосаксы захотят вырвать у нее Запад, и тогда что ей остается? Нет, Германия Балканами обречена объединиться с Востоком. Она в достаточной мере ослаблена и подавлена, и потому станет надежной союзницей России, такой же надежной, как Япония (говорят, что японцами и русскими вот-вот будет подписан новый договор: Россия в срочном порядке должна прийти на помощь Японии и поэтому развязывает себе руки на Западе). Для России самая пора разделить с Японией Китай и захватить Иран и Индию, которые для нее являются выходами в мир.

Вот отнюдь не самый утопический метод решить национальные проблемы в Европе, во всяком случае ликвидировать главный источник внутриконтинентальных раздоров, какими они чреваты: произвести массовые переселения. Большие империи могут позволить себе столь радикальные средства, и они уже их испробовали: Россия подала пример, а Германия последовала ему. Итак, необходимо:

[382] Жан Люшер — французский журналист, коллаборационист, руководитель Национальной корпорации французской прессы.

[383] Производное от фамилии итальянского маршала Бадольо, заключившего 3 сентября 1943 г. перемирие с союзниками, которое вошло в силу с 8 сентября.

[384] Написание и смысл этого названия неясны.

[385] Японский генерал Того (1884–1948) был назначен премьер-министром 18 октября 1941 г., принял решение о нападении на Пирл-Харбор; после ряда поражений японских войск 18 июля 1944 г. был отправлен в отставку.

[386] Клаус фон Штауффенберг был главой заговорщиков, устроивших неудавшееся покушение на Гитлера 20 июля 1944 г.

[387] В 1944 г. Дриё передал серию статей в «Революсьон насьональ», еженедельник, которым руководил Люсьен Комбель.

[388] Гитлер в ту ночь избавился только от левого нациста Грегора Штрассера (1892–1934), казненного 30 июня; его брат Отто (1897–1974), вступив в нацистскую партию, в 1930 г. стал сторонником революционного социал-национализма и в 1933 г. эмигрировал.

[389] Эрнст Рэм (1877–1934) — глава штурмовиков, после захвата власти нацистами хотел устроить «вторую революцию»; Гитлер приказал его убить 30 июня 1934 г.

[390] Франц фон Папен (1879–1969) перед приходом нацистов к власти был канцлером, представитель консервативных кругов, вступил в союз с Гитлером. Подготовил аншлюс Австрии, будучи германским послом в Вене; во время войны был послом Рейха в Анкаре.

[392] Карл Эптинг (1906–1979) до войны служил в отделе университетских обменов с Францией; во время оккупации был ответственным по вопросам культуры при Отто Абетце и директором Немецкого института; играл важную роль в попытках привлечения на сторону Германии французских интеллектуалов.