Величие и драма: История Ближнего Востока с XIX по XXI век: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Поворот в 1830-е годы произошел также и в культуре. После первой половины XIX века, для которого еще была характерна многоязычность элит, начался постепенный переход к относительному моноязычию. В Египте арабский язык оттеснил турецкий и персидский, в то время как османские управленческие элиты становились все более явно тюркоязычными. Также можно констатировать повсеместное распространение среди османских и египетских элит французского, оттеснявшего итальянский. В Индии урду отделяется от персидского – языка традиционной культуры мусульманских элит – и заменяет его в качестве языка судопроизводства, а позднее – языка образования.

Книгопечатание было долгое время запрещено для мусульман в Османской империи и Иране, если не считать попытки в Тебризе в XVII веке и краткого периода деятельности Ибрагима Мутеферрики в Стамбуле в 1729–1743 годы. Поэтому история книгопечатания на земле ислама началась в Индии и Центральной Азии: неслучайно первые печатные Кораны появились в Казани (1803) и Калькутте (1829). Книгопечатание было разрешено сначала в Османской империи, а потом в Египте, где в 1822 году была основана государственная типография «Булак», издававшая классическую литературу, сборники поэзии, учебники. Рукописные книги тем не менее никуда не делись; ценные каллиграфические Кораны, обернутые в кожу, книжки небольшого карманного формата для ежедневного использования, исписанные талисманы, которые носили в чехлах на шее: преобладающая культура рукописи, просуществовавшая практически до Первой мировой войны, объясняет успех, которым пользовалась во всем мусульманском мире литография с 1820-х, а особенно с 1850-х годов. Увеличение потока рукописей в XVIII веке – когда число потенциальных читателей на арабском Ближнем Востоке возросло – также можно считать причиной появления типографий в XIX веке в мусульманском мире.

Пресса начинает развиваться в Османской империи с 1840-х годов; большая часть общин в империи основывает свои газеты на разных языках. Такие первопроходцы, как сиро-ливанец маронитского происхождения Ахмед Фарис аш-Шидийяк (1804–1887), внесли свой вклад в создание типографских и редакторских стандартов в зарождающемся арабском книгопечатании. Шидийяк, сначала перейдя из маронитской церкви в протестантскую, работал с Церковно-миссионерским обществом на Мальте, затем – в Бейруте, Стамбуле, наконец, в Тунисе, где он перешел в ислам и в 1859 году основал первую типографию. Сиро-ливанские христиане участвовали также в крупном начинании протестантской, а позднее и католической церкви – переводе Библии на арабский язык. Была проделана огромная работа: 1867 год был отмечен появлением знаменитой арабской Библии в переводе Корнелиуса Ван Дейка (1818–1895), которая, хотя и была изначально протестантской, использовалась также и православными христианами.

Типографские и редакторские стандарты, в свою очередь, воздействуют на сам язык; началось исправление «среднеарабского» языка, то есть характерного для османской эпохи арабского, на котором писали и в который проникали диалектизмы, пока произведения вроде сказок «Тысячи и одной ночи», вышедших в Булаке в 1835 году, не были очищены от «среднеарабских» элементов, тогда признанных неподобающими. Это была эпоха как творчества, так и установления норм: в это время постепенно зарождается проза, адаптированная к новым идеям и реалиям. Писатели Нахды, арабского литературного возрождения, стремились вместо пышного стиля создать новый, более простой и мощный, более педагогичный, предназначенный для публики (все еще очень ограниченной), по отношению к которой они ощущали возложенную на себя просветительскую миссию.

В Иране в самом начале XIX века сын шаха Аббас-Мирза создал в Тебризе первую типографию; он поощрял обучение специалистов по печатному делу, среди них был Мирза Салех Ширази, которого отправили в Россию и в Англию. В 1824 году с помощью одного из придворных, Манучехр-хана Мотамед уд-Довле, была учреждена первая типография в Тегеране: книги «мотамеди», по имени мецената, были в основном посвящены религии. Вскоре в Исфахане и Ширазе появились свои типографии – в основном в них использовалась техника литографии. Менялся и стиль персидского языка: рассказы о путешествии иранского шаха в Европу (1873) должны были задать новый, более простой и повествовательный стиль персидской прозы. В Египте и Османской империи охотно переводили иностранные тексты, если автор и сюжет казались интересными, например Вольтера и Гизо. Однако египтян и османов все-таки нельзя было назвать пассивными читателями, попавшими под очарование переводов с европейских языков: отчасти потому, что они предпочитали адаптации (иктибас) точному переводу, отчасти – потому что не все тексты им казались обязательно полезными. Мухаммед Али, из любопытства заказав перевод «Государя» Макиавелли, решил, что издавать его нет необходимости, поскольку он менее полезен и менее блестящ – и менее скандален, – чем Ибн Хальдун (1332–1406), чье знаменитое «Введение» («Мукаддима»), переведенное на османский язык в 1749 году, было впервые издано на арабском языке в 1857-м в Булакской типографии.

В 1860-х годах в Египте развивались частные типографии, управлявшиеся, как правило, армянами и евреями из Ливорно, а также суфиями из Аль-Азхара. В Тунисе и Марокко типографии были основаны гораздо позже по инициативе государства и с помощью сирийцев и египтян (в 1859-м в Тунисе, в 1865-м – в Марокко). Благодаря все более быстрым транспортным средствам, в первую очередь пароходам, литографии из Феса и Каира распространялись по всему мусульманскому миру: в Бомбее, Калькутте, Лакхнау, на персидском, урду, арабском. Прежде всего в мусульманский мир хлынул огромный поток исламской юридической и благочестивой литературы: работы по фикху, сборники хадисов, жития, молитвы за пророка, суфийские молитвы, труды по магии. Рост читательского круга до XX века происходил в пользу развития ислама, изучения его литературного наследия и во имя его интересов. Прослеживается также четкая преемственность культуры того времени с османской эпохой и концом XVIII века: суфийские шейхи поначалу выбирают для издания книги своих учителей, до того рукописные. Понемногу во второй половине XIX века начинают искать более древние труды, рассматривавшиеся под влиянием признанных востоковедов как «классика». Конечно, все подряд не печаталось: до Первой мировой войны рукописные тексты все еще использовались в религиозном образовании наравне с печатными. Отбор произведений, которые печатались и которые оставались рукописными, постепенно привел к конструированию «наследия» (тураса), одновременно в литературной и религиозной сферах. Направление, в котором был ориентирован турас, оказалось решающим для истории мусульманского реформизма начиная с последней трети XIX века.

История новых литературных жанров, которые формировались по европейскому образцу и под влиянием переводов (как в случае с армянским театром в Стамбуле), может легко привести к выводу о неизбежности для литературы изменений по европейской модели. Предпринимаются попытки датировать первый роман, первую теат-ральную пьесу на османском или арабском языке: бесспорно, это были новшества, поддерживаемые очарованными государями. После 1860 года для прессы и публицистики, статей и споров начался золотой век. Но и в Османской империи, и в Марокко, и в Иране на протяжении всего XIX века в литературе преобладала поэзия. В Иране до конца XX века читать учились по поэме «Гулистан» великого Саади; в каирских кофейнях собирались послушать исполнение «Сира Бани Хиляль»[56]. Повсеместно даже неграмотные знали наизусть четверостишия Хафиза, увлекательные оды и народные баллады о благородных разбойниках, молитвы в честь пророка, святых и имамов. История книгопечатания, а также литературных жанров, популярных в обществах Ближнего Востока, показывает, сколь поспешным был бы вывод об ошеломительном воздействии модернизации, включая технические средства и наиболее ее впечатляющие проявления.

В 1856 году подписание Парижского мира после победоносной войны с Россией во многом воспринималось как успех: спасенная Османская империя восприняла его как новое начало. Обнародованный тогда хатт-и хумайюн ознаменовал подъем османских реформ, превзошедших даже служившие до этого образцом реформы египетские. О смысле и духе реформ, запущенных в 1856 году, можно только спорить. Шли ли они сверху? Находились ли реформаторы в изоляции? Каким было сопротивление? Как мы могли видеть, реформы совершенно не были навязаны Европой в одностороннем порядке, но с самого начала исходили из определенных религиозных течений, целью которых была защита ислама: их нельзя сводить к навязыванию европейских норм непокорному мусульманскому миру, к столкновению светских реформаторов и религиозных ретроградов или к арьергардной битве отсталой империи против завоевательницы-Европы. Конечно, для того чтобы дать оценку периоду реформ и в целом XIX веку, нужно прекратить морализаторский спор, сосредоточенный на вопросе провала реформ и распада империи (было ли это неизбежно?) или даже на их масштабе, и посмотреть, каким в действительности был этот период для жителей Ближнего Востока.

Они стали свидетелями и участниками быстрых, явных и потрясающих эпохальных перемен. Серьезные народные волнения, разразившиеся вскоре в Тунисе и Горном Ливане (1860) и в других регионах, – тому несомненное доказательство. После первого перелома 1830-х годов, еще сохранявшего дух конца XVIII века, в 1856 году начинается, безусловно, период подъема. Это время, когда, благодаря прекращению крупных эпидемий, впервые происходит ощутимый рост населения. Также это время экономического влияния Европы (которое вызывало и тревогу, и восторг) и роста доступности общего знания – или того, что таковым считалось. Период кризиса и подъема привел современников к стремлению устанавливать более жесткие нормы и границы, а также рамки своего самоопределения и идентичности: то, что называется «мусульманским реформизмом», – скорее эпоха, нежели сформированное интеллектуальное течение, – отчасти исходит именно отсюда.

В Османской империи, Тунисе, Египте, Марокко и Иране самым сложным для историка было бы объяснить «противоречивость времени», как выразился о Франции XIX века Кристоф Шарль. Быть может, это «противоречие» в конечном счете всего лишь отражает то, как сложно нам порой размышлять об эпохе, о сложной системе, где все взаимосвязано (то, что немцы называют Zusammenhang), и о «духе времени» (Zeitgeist), не пытаясь во что бы то ни стало искать во всем детали и смыслы, которые покажут, что будет дальше. В Марокко племенные ополчения сосуществовали с новой армией (’аскар низами). В Османской империи ученики, обучавшиеся в миссионерских школах, пересекались с теми, кто посещал только коранические школы, а многие молодые люди были знакомы и с тем и с другим. Молодой студент Аль-Азхара редактирует сентиментальную пьесу, написанную в духе Мольера, а эмир Абд аль-Кадир, во многих отношениях государственный муж современного типа, – суфийский мистический трактат, написанный под влиянием андалусского мыслителя Ибн Араби. Российские улемы-модернисты, после редактирования газетных статей, ратующих за реформы, отправляются отдыхать на берег реки, декламируя персидскую поэзию. Каджарские дворяне, первые отправившие своих сыновей учиться в Европу, продолжают играть в шахматы в чайных домах. Повсеместно усиливается государственная власть, однако это происходит в соответствии с традиционными нормами, которые переосмыслялись и переопределялись: в прессе разворачиваются идейные дебаты; делается попытка обратиться к исламскому понятийному аппарату, чтобы почерпнуть там одновременно и старое, и новое, и при этом не утратить свою идентичность. Эти противоречия, для нас крайне заметные, являются наиболее очевидным плодом модерна: османы или иранцы, впрочем, не сочли бы все происходящее таким уж противоречивым. По крайней мере, нам следует принять то, что модернистский нарратив долгое время представлял людей, идеи и действия под чрезвычайно однозначным углом: Альберт Хурани признавал это в 1983 году в предисловии к своему знаменитому труду «Арабская мысль в либеральную эпоху» (Arabic Thought in the Liberal Age). Любопытный историк без труда откроет, что «исламская модернизация», если все-таки выйти за пределы категорий, в которых она столь долго описывалась, весьма многолика.

3

Реформы в эпоху экономической экспансии Европы (1856–1882)

Для османов конфликт, обозначенный европейцами как «Крымская война» (1853–1856), был всего лишь вехой продолжительного русско-турецкого противостояния, которое длилось с войны 1768 года до Первой мировой войны. Реформы, провозглашенные хатт-и хумайюном, обнародованным во время подписания Парижского договора (1856), тем более не представляли собой чего-то радикально нового – они продолжались еще с конца XVIII века. Тем не менее давление крупных держав того времени – точнее, тех из них, что имели связи с христианскими меньшинствами Османской империи, ускорило реформы. Именно это было общим местом кризисов и реформаторских текстов 1856 и 1876–1878 годов: в них постоянно давали о себе знать требования европейцев. И все же невозможно свести политику, проводившуюся с 1856 года, к насаждению европейских норм в мусульманском мире. Во многом можно найти соответствия между реформами и модернизацией и расширением государственного аппарата, которые происходили тогда во множестве стран мира, начиная с европейских. Реформы затронули множество сфер: подверглись глубоким изменениям и управление Османской империей в целом и ее провинциями, и отношения между подданными и государством. Для укрепления сплоченности государства реформаторы пытались продвигать идею османского гражданства, подразумевающего равенство между подданными султана и новые отношения с государством, чей бюрократический аппарат заметно разросся.

После первого поворота 1830-х годов, когда дух XVIII века иссяк, ускорились изменения в экономике, в которой доминировала Европа: это ускорение было ознаменовано высоким приростом населения, развитием городов и их влияния, революцией в транспорте, развитием новых форм образования, жаждой знаний и нового, присущей элитам или их части, новыми отношениями между мусульманами и немусульманами. Все эти явления в совокупности переворачивали социальную иерархию, что в середине столетия привело к крестьянским восстаниям и городским волнениям, которые часто принимали религиозный характер. Затяжной кризис 1877 года, одновременно дипломатический, политический и финансовый, начался с нового конфликта: он положил конец периоду между двумя русско-турецкими войнами, во время которого Османская империя пыталась сплотиться вокруг реформистско-османистского идеала, вдохновляясь примером Западной Европы, которая еще могла выглядеть доброжелательной.

Импульс, положивший начало Крымской войне, исходил из Иерусалима – если точнее, то из святых мест, контроль над которыми и пользование которыми оспаривали католики и православные. Тем не менее они были лишь второстепенной целью этой войны – тем более что сама Палестина не была театром военных действий. В основе конфликта между османами и русскими лежал в большей степени вопрос покровительства православным христианам Османской империи, на которое претендовала Россия, чем контроля над Иерусалимом. Война разворачивалась в основном на Балканах и в Крыму – территориях, которые издавна были спорными между двумя основными противоборствующими сторонами. И все-таки неслучайно дипломатический кризис начался именно в Палестине, в Святой земле, которую европейские державы открыли для себя заново, в которую вкладывались и которую «изобрели». Начиная с 1830-х годов археологи, пользуясь родством арабского и иврита, с Библией в руках пытались воссоздать карту библейской Палестины. Годы спустя миссии (члены которых если сами не претендовали на занятия наукой, то были близки к археологам) обрели новые институты. В 1841 году была создана англо-прусская епархия в Иерусалиме, в 1847 году в городе был воссоздан католический патриархат, в то время как российский Синод основал новую постоянную миссию в Святой земле только в 1858-м, после первой неудачной попытки, предпринятой в 1840-х годах.

Религиозное соперничество объясняет, почему обнародование в декабре 1852 года фирмана, дарующего католикам контроль над базиликой Рождества Христова в Вифлееме, было немедленно истолковано Россией как оскорбление: русские императоры с 1774 года считали себя покровителями православных христиан Османской империи. Через несколько недель, в январе 1853 года, царь Николай I упомянул «тяжелобольного человека», которым в его глазах была Османская империя, в разговоре с сэром Гамильтоном Сеймуром, британским послом в Санкт-Петербурге. Это выражение, которое впоследствии неоднократно повторяли как предсказывающее a posteriori неизбежное падение империи, в действительности скорее иллюстрировало амбиции русских и недальновидность Николая I, недооценившего реакцию султана Абдул-Меджида. Последний решительно отказался признавать русский суверенитет над османскими православными христианами, который Николай I требовал утвердить международным договором. Николай I также намеревался завоевать Молдавию и Валахию, напрасно рассчитывая на понимание и безразличие Британии. Последняя осталась сторонницей целостности Османской империи, в то время как французский император Наполеон III увидел в происходящем возможность пересмотреть Европейский концерт – наследие Венского конгресса (1815) – и вернуть себе место в восточном вопросе.

В июле 1853 года 50 000 русских солдат вошли на территорию дунайских княжеств и заняли Бухарест. В сентябре султан объявил войну, но уже в ноябре русские потопили турецкую эскадру в Синопском сражении, а русская армия в это время продвигалась к Карсу: у Британии и Франции не было иного выбора, кроме как объявить войну России, – разве что принять поражение и распад Османской империи (март 1854). Османские войска (в составе которых сражались также 10 000 египетских солдат и тунисский контингент) и их британские и французские союзники быстро одержали победу на Балканах, на Дунае и в княжествах, которые русские оставили после вмешательства Австрии. Британцы, желавшие уничтожить русский флот, решили совместно с Наполеоном III атаковать Севастополь в Крыму.

Нескончаемая осада города (сентябрь 1854 – сентябрь 1855) столкнула лицом к лицу русских с одной стороны и британцев, французов, османов, а также примкнувший к ним сардинский контингент – с другой. Ослабленные голодом, суровой зимой и болезнями (цинга, тиф, холера), армии несли огромные потери, что сделало Крымскую войну самым смертоносным конфликтом XIX века. Благодаря развитию военной журналистики, материалы которой сопровождались фотографиями, применению телеграфа, использованию парового флота и железных дорог для транспортировки войск, нового оружия (морские мины, торпеды) Крымская война стала прообразом войн XX века. Вместе с тем использование пехоты и соблюдение законов войны (в частности, в вопросе обращения с пленными) позволяет также проследить преемственность в отношении более ранних конфликтов.

Сходную противоречивость можно заметить, рассматривая Парижский договор, подписанный 30 марта 1856 года. С одной стороны, он утвердил примат концерта держав Венского конгресса, добавив в него Сардинское королевство, чья центральная роль в объединении Италии (1861) таким образом усилилась. С другой стороны, были сделаны некоторые уступки по национальному принципу – румынские княжества Молдавия и Валахия получили автономию под османским сюзеренитетом. Проход военных кораблей через проливы был запрещен даже для прибрежных держав в соответствии с Лондонской конвенцией 1841 года, была подтверждена свобода судоходства по Дунаю, так же, как и автономия Сербии, отныне находившейся под международными гарантиями. Победа османов больше не означала полного восстановления суверенитета Османской империи. Война усилила присутствие и влияние европейцев в Стамбуле и в зонах боевых действий; необходимость финансировать войну принудила империю обратиться к массовым займам, и обслуживание долга стало впоследствии тяжким бременем. В политическом плане османы вернули контроль над Карсом, который русским пришлось оставить, и над устьем Дуная.

Участники Парижского договора (Франция, Австрия, Соединенное Королевство, Пруссия, Россия, Сардинское королевство) обязались «каждый со своей стороны, уважать независимость и территориальную целостность Османской империи…» (статья 7). Однако ожесточенные переговоры, которые велись по вопросу, включать или не включать хатт-и хумайюн (или ислахат ферманы, «фирман реформ») в мирный договор, быстро показали предел этого «уважения». С точки зрения султана, реформы, торжественно провозглашенные перед высшими лицами империи 18 февраля 1856 года, касались внутренних проблем. Великие державы же хотели, чтобы фирман был каким-то образом включен в мирный договор, что должно было бы подкрепить моральную обязанность османских султанов проводить реформы. Статья 9 окончательно утверждала «высокую ценность» фирмана для договаривающихся сторон, хотя и запрещала великим державам вмешиваться в отношения между султаном и его подданными, что было, конечно, иллюзией.

Хатт-и хумайюн, второй знаковый текст Танзимата после Гюльханейского указа и до Конституции 1876 года, подготовленный Мехмедом Эмином Али-пашой (1815–1871), дал новый толчок реформам. Его издал Абдул-Меджид I, бывший, как и его брат и наследник Абдул-Азиз, сторонником реформ. Абдул-Меджид (1823–1861) взошел на престол в 16 лет, после смерти своего отца. Он получил, подобно своим предшественникам, образование, совмещающее религиозные и военные науки, но был знаком и с французским языком и классической западной музыкой. Как и его отец, он любил покидать свой дворец и посещать различные уголки империи (города на Мраморном море и в Румелии, Эгейские острова, Крит). Абдул-Азиз (1830–1876), наследовавший ему в 1861–1876 годах, был первым и единственным султаном, предпринявшим путешествие по Европе от Парижа до Вены через Лондон, Бельгию и Пруссию. По приглашению Наполеона III он посетил Парижскую всемирную выставку (1867), где его впечатлили европейские технические достижения в сфере транспорта и вооружения.

До конца 1860-х годов Фуад и Мехмед Эмин Али-паша, министры-реформаторы, занимавшие поочередно посты великого визиря и министра иностранных дел, пользовались дарованной султаном большой свободой действий. После их смерти соответственно в 1869 и 1871 годах правление султана приобрело более авторитарный характер, предвосхитив в глазах некоторых историков автократию его наследника Абдул-Хамида II. Свержение Абдул-Азиза 30 мая 1876 года было напрямую связано с балканским кризисом (восстание в Болгарии, давление со стороны великих держав), которому заговорщики надеялись положить конец. На трон взошел Мурад V, который был неспособен править и оказался вынужден через три месяца, 31 августа 1876 года, уступить власть Абдул-Хамиду II.

В 1856 году султан оставил старый дворец Топкапы и перебрался в недавно достроенный Долмабахче. Длинный белый фасад нового дворца, в архитектуре которого смешались западные и восточные черты, простирался вдоль европейского берега Босфора. Там содержался гарем султана – крайне иерархичное общество, состоявшее из султанских жен и наложниц черкесского, грузинского и африканского происхождения, а также рабов. Самые старшие женщины занимались обучением молодых под присмотром матери султана (валиде-султан) и евнухов. Султанский гарем был не местом разврата, как это себе представляли многие востоковеды, и представлял собой изысканный и утонченный мир, устроенный женщинами со всей тщательностью и посвященный искусствам (музыке и танцам). Также в гареме воспитывались наследные принцы (шехзаде), прежде чем их передавали в руки наставника.

Иранский шах также располагал гаремом, который он пожелал взять с собой в свое путешествие по Европе в 1873 году, но позднее ему пришлось отказаться от этого. Женщины вернулись в Тегеран из России, где оказалось невозможным заставить кого-то соблюдать обычаи их родины – стражи принуждали прохожих отворачивать свой взор и уходить с их пути. Этот инцидент не помешал Наср эд-Дин-шаху посетить Европу после посещения шиитских священных городов в Ираке в 1870 году. Он пришел в восторг от поезда, а также заинтересовался военным образованием и политическими режимами. Проведенные им реформы оказались менее радикальными, чем в Османской империи.

Итак, 1839, 1856, 1876–1878 годы: три великих реформаторских документа, три глубоких кризиса османского суверенитета. Документы, подготовленные людьми султана, одновременно выглядели уступкой европейским требованиям. В 1876 году Абдул-Хамид II надеялся с помощью дарованной своим подданным Конституции обезоружить европейские державы, которые обосновывали свое вмешательство в политическую жизнь Османской империи отсутствием реформ. Еще более, чем в 1839 году, Европа представляла себя источником вдохновения, которое следовало «направить в пользу наук, искусств и капиталов» (ст. 24 фирмана реформ, 1856). Вместе с тем она не представляла собой единую модель, в той же мере, что и османские реформаторы не образовывали группу, которая была бы спаяна воедино вокруг единой концепции империи и ее будущего.

В течение долгого времени военные реформы в империи проводились английскими и французскими офицерами. По закону 1869 года за новый образец была принята прусская армия. Был создан третий разряд резерва по аналогии с прусским ландвером. Отныне обязательная военная служба длилась 20 лет: шесть лет в действующей армии (низамийе), шесть лет в резерве (редиф) и восемь лет в «резервном ополчении» (мустахфаз). Следует помнить, однако, что обнародование закона порой не означало его фактического применения и что последнее часто становилось предметом изменений и уступок местным обществам, которые порой задерживали внедрение закона. После кровопролитных волнений, взбудораживших Алеппо в 1850 году, османы отказались от идеи проводить там призыв (который должен был быть осуществлен согласно закону от 1843 года) до 1861-го, в то время как в Дамаске призыв был введен в 1853-м. В Авране[57] – регионе весьма беспокойном – призыв и вовсе был введен только в 1896 году.

Танзимат был периодом интенсивной законодательной и административной деятельности, затронувшей самые разнообразные сферы и добивавшейся, с хоть и переменным успехом, кодификации, рационализации и эффективности. К предписаниям шариата, издаваемым султаном правилам (канун) и обычному праву прибавились новые источники права. Прежде всего это было глубокое переосмысление фикха. Фикх – разъяснение и толкование Божественного закона, или шариата, – давал муфтиям и кадиям инструменты, методы и отсылки на вечное для сложной казуистики. Муфтии, кадии, в целом специалисты по фикху выносили решения в соответствии с положениями правовой школы, к которой принадлежали, – либо к одной из четырех суннитских школ, либо к одной шиитской – и исходя из источников исламского права (Коран, хадисы, консенсус правоведов (иджма), обычай (урф). В XIX веке эта стройная система распалась. Целые отрасли права Османской империи были кодифицированы по образцу западных кодексов, «что преобразовало главу государства в законодателя, порывающего таким образом с классической теорией исламского права, согласно которой лишь Бог обладает властью диктовать нормы» [1].

Уголовный кодекс был утвержден в 1840 году, пересмотрен в 1851-м и, наконец, в 1858-м был заменен на кодекс, составленный по французскому образцу. Французским законодательством вдохновлялись и составители Торговых кодексов 1850 и 1863 годов. Считается также, что Гражданский кодекс Наполеона послужил образцом для Меджелле, разработанной между 1869 и 1876 годами кодификацией османского права. В данном случае речь шла, однако, не о переносе европейских законов на османскую почву, а о кодификации шариатского права, в котором преобладала, хоть и не полностью, ханафитская школа. Это был колоссальный, хотя и не завершенный труд: в Меджелле рассматривались вопросы договоров и обязательств (купля-продажа, аренда, долги), но не вопросы гражданского состояния (брак, развод, порядок наследования), которые остались в ведении религиозных инстанций. Законы, связанные с семейным правом, появились в Османском государстве только в 1917 году.

Земельный кодекс был также принят в 1858 году – это было напрямую связано с проектом упразднения системы откупа налогов в пользу прямого поземельного налогообложения. Любой, кто имел в пользовании землю, теперь мог зарегистрировать ее на свое имя, при условии уплаты пошлин. Взамен давался документ на землю (тапу), который объединялся с документом, подтверждающим право на собственность[58] и по которому земля разграничивалась и размечалась, а также устанавливались налоги, которые должен был платить держатель. В обмен на этот документ держатель земли должен был обрабатывать ее и уплачивать поземельный налог. Так как тапу был отчуждаемым, Земельный кодекс способствовал развитию частной собственности за счет земель мири (земли, находившиеся до сих пор в высшей собственности султана и дававшиеся лишь в пользование), которые были в коллективном управлении вакфов. Государство находило новые сферы для своего вмешательства. В 1838 году был создан Совет по торговле и сельскому хозяйству, в 1871-м преобразованный в министерство. Реформа права сопровождалась судебной реформой: были созданы светские суды, в чьем ведении находились все сферы, регулировавшиеся новыми кодексами. Они стали называться судами низамийе – прилагательное, имеющее общий корень со словом «танзимат», – то есть «нормативными» судами, которые соответствовали новому порядку, установленному реформами.

К важным изменениям (на самом деле настоящей революции в юриспруденции) в Османской империи прибавились изменения в Египте, где в последней трети XIX века на местную почву также были перенесены многие французские кодексы (в частности, Гражданский, Гражданско-процессуальный, Уголовный, Уголовно-процессуальный, Торговый), которые постепенно модернизировались и египтизировались. «Многие кодексы были приняты и в других странах Ближнего Востока, что позволило французскому праву, через право египетское, влиять на судебные системы стран региона» (Натали Бернар-Можирон). То же самое, и даже в большем масштабе, происходило и в Магрибе. Процесс кодификации сопровождала глубокая секуляризация, которая велась с целью рационализации и повышения эффективности работы госаппарата, но вместе с тем привела к потере гибкости во многих правилах и нормах повседневной жизни. Многие авторы, такие, как Джудит Такер, показали, что положение женщин, например, не улучшилось, тем более что уголовное и семейное право – последнее также кодифицировалось в течение XX века – во многом сопротивлялись секуляризации.

Объектом особого внимания стало образование: оно должно было поставлять быстро разрастающемуся государственному аппарату служащих, обученных в соответствии с новыми критериями. Сначала Османское государство учредило высшие военные учебные заведения, чтобы улучшить подготовку офицеров. Затем последовало создание гражданских учебных заведений: Школы управления (1859), в 1877 году ставшей Имперской школой управления (Мектеб-и Мюлькийе), Медицинской школы (1866), Высшей нормальной школы (1862), Женской нормальной школы (1870). В конце 1840-х годов реформа образования продолжилась созданием новых учреждений начального и среднего образования, сначала в Стамбуле, потом в пограничных регионах. Регламент, утвержденный в 1869 году, предусматривал распространение системы школьного образования, состоявшей из трех уровней (ибтида’ийе, рюшдийе и идадийе). Школьное образование не было обязательным, но каждая община была обязана содержать начальную школу (ибтида’ийе), в то время как учреждения более высокого уровня по крайней мере частично финансировались государством.

[56] Эпос племени Бану Хиляль.

[57] Современный Хауран.

[58] Тапу – это, по сути, регистрация, за которую выплачивались деньги новыми владельцами земли. Она была отчуждаема – государство могло передать ее родственникам, знакомым или любым другим людям за ту же стоимость. В случае если нет ни наследников, ни желающих ее приобрести, то тапу выставлялся на аукцион. То, что это развивало частную собственность, утверждение довольно спорное, потому что в преимущественно крестьянских регионах территория покупалась одним человеком – мухтаром, а внутреннее устройство оставалось прежним. Были и те, кто скупал большое количество территорий, но, как правило, свободными были те территории, которые считались «мертвыми» или «заброшенными». Так, ливанская семья Сурсок скупила довольно большую территорию в Палестине. «Частными» просто становились бывшие «мири», но фактически речь о регистрации, нежели о земле самой по себе.