Сыновья черных песков (книга первая): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Роман

ББК 84.Тур7

X 98

Художник СЕМЕН БЕНДЕРМАН

Худайназаров Б. Сыновья черных песков: Роман. Пер. с туркм. — М.: Советский писатель, 1985. — 296 с.

© Перевод на русский язык. Издательство «Советский писатель» 1985 г.

ПРОЛОГ

Самой дорогой песней для Кербахши[1] была песня о горестных событиях на берегах арыка Алтын-Чешме, что значит — золотой родник. Он никогда не пел её просто так, а только когда чувствовал, что она сама приходит к нему. В такие минуты будто что-то накатывало на певца, он замирал, долго не решаясь тронуть струны дутара [2]. Его состояние передавалось всем, кто жаждал услышать голос бахши. Люди ощущали, что сейчас с художником происходит нечто недоступное их пониманию, и с трепетом ждали, когда зазвенят струны, боясь спугнуть это его настроение…

Не стоило просить его повторить песню, он наотрез отказывался, словно забывал ее. Но можно ли забыть то, что рождено болью сердца? Ведь песня эта пришла к нему не в минуты веселья, а в те кровавые дни, когда его родной аул разделился на два враждующих лагеря. Впервые прозвучала она на многолюдном тое [3] и повествовала о том, что случилось там, где бурлили воды Алтын-Чешме.

«Я был еще мальчишкой, подростком, когда мы покинули предгорья Копетдага, где протекал полноводный арык, — рассказывал Кербахши. — Он принадлежал большому аулу Гагшалбукури, родному моему аулу. Беда подкралась к нам неожиданно, все началось вроде бы с пустяка. Однажды какой-то шалопай спустился к арыку и стал пить сладкую, как мед, ледяную воду, потом загорланил песню. Он бегал взад-вперед, ходил на руках, дрыгая ногами. Натешившись, разделся догола у пологого спуска и бросился в воду. Женщины и девушки, пришедшие сюда с ведрами, схватились за ворот[4]. А одна озорница запустила в этого дурня камнем. Камень так и влепился ему в срамное место. Он страшно разозлился, грязно выругался, а женщины, давясь от смеха, кинулись прочь.

Родственники женщин и девушек; ходивших по воду, посчитали себя оскорбленными и стали грозить оружием. А родственники того парня не пожелали извиниться и кончить дело миром: того, кто приходил с палкой в руках, встречали ножом, а в того, кто приходил с ножом, палили из самодельных ружей. Воды Алтын-Чешме окрасились человеческой кровью. Один аул разделился на два: Гагшал и Букури. Сославшись на какие-то наследственные права, букуринцы захватили большую часть арыка, а из-за этого без конца происходили кровавые столкновения. Вода! Она стала истинной причиной раздора…

Глупая как будто история, а привела к братоубийству. Мы, гагшальцы, потеряли четырех лучших джигитов, был среди них и мой любимый старший брат. Похоронили их в песках и в середине знойного лета, бросив все, ушли в пустыню. Никогда не забуду, как моя почерневшая от горя мать остановилась среди барханов, взглянула в сторону далекого уже аула, на белые вершины Копетдага, закрыла лицо руками и зарыдала… С ее плачем слился плач женщин и детей, моих односельчан. Гневные проклятья посылали нашим гонителям старики: «Сделай так, о аллах, чтобы воды Алтын-Чешме стали отравой для этих псов букуринцев!»

Нас вел в изгнание старейшина Аталык, который незадолго до этого породнился с одним богатым букурин-цем: женил сына Акибая на его дочери. А тот коварный букуринец был в дружбе с Курбанкули — главным ишаном Ахала[5] — и мечтал заполучить в полное владение Алтын-Чешме. Он лишь искал повод, чтобы вытеснить с его берегов гагшальцев. Букуринец обвинил Аталыка в трусости и нарушении обычаев, в том, что тот отказался участвовать в аламанах — грабительских набегах на соседние племена. Курбанкули-ишан всегда поддерживал эти набеги, потому что они приносили ему немалую выгоду. Он пустил слух, что Аталык — друг шиитов. А тут букуринцы как раз отправились в набег и потерпели жестокую неудачу: половина отряда попала в плен. И тогда букуринец подло натравил своих джигитов на гагшальцев, обвинил их в том, что это из-за них случилась беда. И вновь пролилась кровь ни в чем не повинных людей…

Когда мы миновали узкую низину, поросшую колючим кустарником, нас догнали двое всадников. Они о чем-то поговорили с Аталыком, и он велел каравану сделать привал. Мы знали этих двух букуринцев: одни был арчин[6], а другой — молла. Не знаю, о чем говорили они с Аталыком, но сразу же разнеслась весть о том, что прибыли они с добрым намерением — примирить гагшальцев и букуринцев. Аталык ускакал вместе с ними, а мы пребывали в томительном ожидании. Появилась маленькая надежда, что еще не все потеряно. Женщины простирали руки к небу: «Неужели аллах услышал паши молитвы?» Так нам и виделись берега родного и такого далекого теперь Алтын-Чешме….

Мы все смотрели и смотрели на убегавшую к горизонту дорогу, ведущую в Ахал. Когда солнце склонилось к закату, подул сухой знойной ветер, обжигавший лицо, словно жар пылающего тамдыра[7]. Постепенно темнота поглотила видневшиеся вдали вершины Копетдага, и тогда послышался раздирающий душу вой собаки. Мы восприняли его как дурной знак. И не ошиблись…

Аталык вернулся на рассвете. Сразу стало ясно: примирение не состоялось, никакие уговоры не подействовали на спесивого и жадного старейшину букуринцев. И тогда мы стали думать: драться ли до конца и кровью заплатить за возвращение на Алтын-Чешме или уйти в Каракумы.

Решение принял Аталык. Мы тронулись в путь и к полудню достигли высокого бархана Овандспе, поставили кибитки. У подножья бархана соорудили навес, развели огонь, вскипятили чай. И тут нас постигло тяжкое горе: неожиданно скончался наш Аталык…

Похоронили его к юго-востоку от Овандспе, на краю такыра [8]. От могилы главы нашего рода и пошло в этом месте кладбище. В день похорон в душе моей зародилась мелодия песни о том, что произошло на берегах Алтын-Чешме…»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В безмолвном краю песков ход времени как бы замедлен. Кто знает, то ли время переняло неторопливость у степенных верблюдов, вышагивающих в безбрежном просторе с полным безразличием к окружающему миру, то ли верблюды переняли у времени его неспешное движение… Грозный песчаный океан встречает путника загадочной немотой, и он невольно вздрогнет, увидев в самой высоте неласкового неба парящего в воздушных потоках орла-могильника…

Люди здешних мест на редкость гостеприимны, однако их радушие объясняется не только их природной добротой, но и оторванностью от всего света: каждого гостя, переступающего порог кибитки, они встречают как человека, который принес им драгоценные новости. А это для людей пустыни — как пиршественный стол для голодного.

Земледельческие села Ахала, холодные родники в предгорьях Копетдага расположены на расстоянии в три-четыре кочевки. Родственники обитателей черных песков иногда приезжают сюда, в глубинку, на свадьбу или на похороны, и тогда шестикрылые кибитки наполняются пряным, щекочущим ноздри запахом желтых дынь, которые привозят гости. Такие дыни покупают и сами местные жители, когда ездят в Теджен за зерном. Старики любовно называют желтые дыни дарами рая, а отведав их, и молитву творят особую, воздавая благодарение аллаху…

В Ахале дайханина [9] не интересует, сколько у соседа земли. Но если у тебя вдоволь воды, чтобы утолить жажду и напоить землю, — к беднякам тебя не причислят. У тех, кто проводит свой век в песках, обитатели Ахала и Теджена — давно обжитых и богатых мест — вызывают чуть ли не благоговейное почтение, как люди, отмеченные аллахом. Да и как не восхищаться человеку, ничего, кроме песков да верблюдов, не видавшему, этими баловнями творца, которые владеют горными источниками, щедро питающими их посевы, огороды, сады? Ведь это они умеют выращивать арбузы и дыни, огромные сочные помидоры и лук…

Среди жителей песков немало таких, которые могут спутать тыкву с дыней. Но среди них нет человека, который не смог бы найти своего верблюда среди тысяч других. Взглянув на твои следы, они безошибочно скажут, каков ты — хладнокровен или вспыльчив, высок или низок ростом, какого ты роду-племени. Посмотрев на твое ружье, на капканы в твоих руках и на твой дутар, вглядевшись в седло и уздечку коня, они сразу скажут, когда и каким мастером они сделаны. Уже по тому, как ты поздоровался, они тут же могут определить, что ты собой представляешь, силен ли духом, а по манере говорить — одарил ли тебя аллах умом.

В урочище Кара-Чаге живут люди рода гагшальцев. Как не бывает каравана без караванбаши[10], так не бывает в Каракумах аула без старейшины. Всем известно, что хозяин Кара-Чаге — Акибай, сын Аталыка, родоначальника гагшальцев. Беркели-молла уверяет, что Аки-бая знает и сам белый падишах в Петрограде…

Так это или не так, но Акибай действительно человек влиятельный, есть у него не только свой молла, но и свой казий[11]. Имя казня — Караяпбан. Растет в Каракумах хилая травка — караяпбан. Трудно сказать, почему родители назвали ребенка таким именем: растение это символизирует уродливость и никчемность. Никто не ведает и того, где учился Караяпбан и почему так высоко вознесся. Впрочем, в Кара-Чаге нет дел, требующих его вмешательства, — не бывает ни особых ссор, ни тяжб, ни происшествий, никто не приходит к судье ни с жалобой, ни за советом. Может, поэтому Беркели-молла считает себя правой рукой Акибая и с пренебрежением относится к Караяпбану.

[1] Бахши — дословно: певец.

[2] Дутар — двухструнный национальный инструмент.

[3] Той — праздник, пиршество.

[4] Знак удивления и испуга.

[5] Обширная местность, включающая Ашхабад и его окрестности.

[6] Старшина.

[7] Глиняная печь.

[8] Островок затвердевшей бесплодной почвы в песках.

[9] Дайханин — крестьянин.

[10] Вожак каравана.

[11] Сельский судья.