Картинки похождений бравого солдата Швейка: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Судебно-медицинская комиссия состояла из трех необычайно серьезных господ. Представ перед ними, Швейк воскликнул: «Да здравствует, господа, император Франц-Иосиф I!» — «Вы верите в конец света?» — серьезно спросил у Швейка один врач. «Сперва-наперво я хотел бы этот конец видеть», — небрежно ответил Швейк. После этого коллегия единодушно пришла к выводу, что Швейк хронический идиот, о чем убедительней всего свидетельствует его возглас: «Да здравствует император Франц-Иосиф I!» И врачи предложили отправить Швейка в психиатрическую клинику.

Много позже, описывая жизнь в сумасшедшем доме, Швейк прибегал к необычайному восхвалению: «Там можно горланить, орать, петь, мычать, визжать, прыгать, молиться, скакать на одной ножке и ходить колесом. Никто вам не скажет: «Этого делать нельзя, это не годится! А еще интеллигент!» Ей-ей не знаю, чего эти сумасшедшие сердятся, что их там держат. Там себе можешь ползать нагишом по полу, выть, как шакал, беситься, кусаться».

«Только я туда пришел, двое санитаров повели меня купаться. Один меня тер, что было мочи, а второй рассказывал еврейские анекдоты. После купания я хорошенько всхрапнул, а потом те двое меня кормили. Один этак ловко держал меня за руки, а второй размачивал куски булки в молоке и кормил меня, как гуся галушками. Ну, а потом я опять заснул».

Когда Швейк проснулся, его отвели в кабинет для нового осмотра. «Петь умеете?» — спросил его один из врачей. «С удовольствием, господа. Наш гимн «Сохрани нам, боже, государя» и еще «Слава тебе, боже, слава тебе!» — скромно ответил Швейк. «По-моему, вы симулянт!» — разорался второй врач и приказал выписать его. Но Швейк заявил, что уж ежели кого выкидывают из сумасшедшего дома, то выкидывать без обеда никак нельзя. Скандалу положил конец полицейский.

В предварилке в полицейском комиссариате на Сальмовой улице, куда посадили Швейка, носился туда-сюда, как шальной, какой-то отчаявшийся человек, без устали кричавший: «У меня детки, а я здесь за пьянство и безнравственность! Мы праздновали именины нашего начальника, и вот чем это кончилось! Нет у вас при себе ремня?» — «С большим удовольствием могу предложить, — ответил Швейк, — Я еще никогда не видел, как вешаются на ремне!» Но в это время за Швейком пришли, чтобы опять отвести его в полицейское управление. Швейк хотел было учтиво уступить свою очередь тому господину — потому как он здесь, дескать, уже с раннего утра — но ничего не поделаешь, первым все же выволокли из камеры самого Швейка…

Конвоир вел Швейка по Спаленой улице, где перед высочайшим манифестом об объявлении войны толпился народ. «Я это предсказывал, — сказал Швейк. — А вот в сумасшедшем доме об этом ничего не знали, хотя там должны бы знать раньше всех!» Когда они подошли к толпе, Швейк выкрикнул: «Императору Францу-Иосифу ура! Эту войну мы выиграем!» Кто-то из восторженной толпы насадил ему котелок на уши, и в таком виде на глазах сбежавшихся зевак бравый солдат Швейк вновь вступил в ворота полицейского управления, где был немедленно препровожден к одному черно-желтому хищнику, как тогда по цветам государственного флага Австро-Венгрии называли этих господ.

«Нет, вы мне только скажите, пан Швейк, кто вас, собственно, подбивает на такие глупости? — набросился он, не мешкая, на Швейка. — Ну, разве это не глупость, подстрекать толпу выкриками: «Да здравствует император Франц-Иосиф?» — «Я не мог равнодушно смотреть, — заявил Швейк, — я вскипел, когда увидел, что никто не проявляет радости!» — «Швейк, — рявкнула чиновничья пасть, — если вы еще раз попадете сюда, а отправлю вас прямиком в военный суд!» Не успел он перевести дух, как Швейк поцеловал ему руку и сказал: «Господь вам воздаст сторицею! Если вам когда-нибудь понадобится собачка, не откажите в милости обратиться ко мне!»

Как только Швейка выпустили, он тут же отправился в пивную «У чаши». Там сидело несколько посетителей и среди них церковный сторож из костела святого Апполинария. — «Вот я и вернулся, — объявил Швейк пани Паливцевой. — Пан Паливец уже тоже дома?» В ответ его жена только простонала: «Дали ему… десять… лет!» — «Ну, видите, — сказал Швейк, — стало быть, семь дней он уже отсидел!» — «Вчера у нас было двое похорон», — перевел речь на другое церковный сторож. — «Интересно, — заметил Швейк, — какие теперь будут похороны на войне?» Посетители поднялись, расплатились и тихонько вышли.

Дома Швейка ожидал небольшой сюрприз. В его кровати спал швейцар из одного ночного кафе. Нашему герою пришлось-таки немало потрудиться, пока он его вышвырнул из своей постели. Затем Швейк попытался найти пани Мюллерову, чтобы с ней тоже поговорить по душам. Однако нашел он только записку от нее: «Простите, сударь, я брошусь из окна!» — «Брешет», — сказал Швейк и стал ждать. Через полчаса пани Мюллерова вползла в кухню с видом побитой собачонки. «Если хотите броситься из окна, — посоветовал ей Швейк, — идите в комнату, окна я уже отворил. Отсюда из кухни вы свалитесь в палисадник, розы поломаете!» Пани Мюллерова закрыла окно и сказала: «Что-то уж больно дует!»

Чтобы у Швейка хоть что-нибудь выведать, агент тайной полиции Бретшнейдер ходил к нему покупать собак. Но удача не сопутствовала ему. Даже самые изощренные политические разговоры Швейк переводил на лечение собачьей чумы у щенят, а кончались они обыкновенно тем, что сыщик уводил с собой новую ужасную помесь, невообразимое чудовище. Когда таких ублюдков у Бретшнейдера уже было семь штук, он заперся с ними в комнате и не давал им ничего есть до тех пор, пока они не сожрали его самого. Он оказался настолько честным, что сэкономил казне расходы на похороны. Швейк же, узнав об этом, сказал: «Не соображу только, как его соберут для страшного суда!»

Швейк не на шутку хворал ревматизмом, когда ему принесли повестку на медицинскую комиссию. Обзаведясь, согласно традиции, рекрутским букетиком цветов и форменной фуражкой с кокардой, он покатил на осмотр в одолженной коляске. Коляску толкала перед собой измученная пани Мюллерова. Размахивая костылями, Швейк выкрикивал: «На Белград, на Белград!» За ним валила толпа, полицейские отдавали честь. На углу Краковской улицы помяли какого-то бурша, кричавшего Швейку: «Nieder mit den Serben! Долой сербов!»

И вот в памятный день медицинского осмотра Швейк предстал перед старшим врачом Баутце. «Освобожден от военной службы ввиду полного идиотизма», — доложил фельдфебель. «Еще на что-нибудь жалуетесь?» — спросил Баутце. «Осмелюсь доложить, у меня ревматизм. Но служить государю императору буду до последнего издыхания», — скромно сказал Швейк. Баутце свирепо посмотрел на Швейка и заорал по-немецки: «Вы симулянт!» Затем, повернувшись к фельдфебелю, с ледяным спокойствием изрек: «Этого молодчика немедленно под арест!»

Двое конвоиров с примкнутыми штыками уводили Швейка в гарнизонную тюрьму. Швейк шел на костылях и с ужасом чувствовал, что его ревматизм начинает проходить. Пани Мюллерова, которая поджидала Швейка с коляской наверху у моста, увидев его под сенью штыков, заплакала и пошла от коляски прочь, чтобы никогда к ней больше не возвращаться. А бравый солдат Швейк, эскортируемый доблестными защитниками государства, шествовал в гарнизонную тюрьму.

В тюрьме Швейка поместили в больничный барак к симулянтам. Там лежали чахоточные, люди с грыжей, больными почками, тифом, воспалением легких и другими хворями. «У меня ревматизм», — объявил им Швейк; в ответ последовал взрыв откровенного хохота. «С ревматизмом сюда лучше не суйся, — серьезно предупредил Швейка один тучный дядя, — ревматизм для них, что твои мозоли! Вот у меня, к примеру, малокровие, половины желудка не хватает, пяти ребер нет, а все равно мне никто не верит».

Несколько дней Швейка лечили голодом и клистиром, пока он не изголодался как волк. И вот как раз тогда его пришла проведать вдова генерала от инфантерии баронесса фон Боценгейм, которая прочла в «Богемии», как Швейк в коляске ехал призываться на войну. «Ческий зольдат — кароши зольдат! Я читать из газет, я приносить кушать, кусать, сосать, кароши зольдат! Иоганн, kommen Sie her, подходить сюда!» Компаньонша баронессы поддерживала сидящего Швейка, когда он, помолившись, с аппетитом принялся за цыпленка. Обе дамы от умиления плакали.