Кающаяся: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

За холлом и кухнями располагался сам салон — задняя часть бара, куда можно попасть через двери в боковых переулках или занавешенную арку в задней части обеденного зала. Это сердце заведения. Если вы никогда не бывали здесь раньше, то посчитали бы его старомодным. Помещение освещено старыми люменовыми шарами в тонированных стеклянных колпаках, стены оклеены роскошным узором из черных листьев папоротника на фиолетовом поле. Сзади располагается длинная барная стойка, тяжелое дерево которой выкрашено в темно-зеленый цвет и скреплено медными лентами. Основное пространство заставлено столами, а по бокам можно заметить кабинки с черными шторами для частных свиданий.

Заведение было заполнено посетителями, многие из которых приходили из обеденного зала, чтобы выпить горячительного после ужина. Воздух здесь полон голосов и дыма обскуры, но, несмотря на это, салон не настолько оживлен, как городская таверна или кипящий обеденный зал снаружи. В помещении царила какая–то сдержанность, томность, а разговоры велись неспешно, будто касались лишь вопросов философии. Беседы не были пустой болтовней пьяниц, ищущих вечерних развлечений. Медные сервиторы, одетые в зеленое, пробирались сквозь толпу, разнося подносы с напитками и блюда с едой.

Мы заняли кабинку в стороне, откуда могли наблюдать большую часть зала. Слуга принес нам джойлик в маленьких узорчатых стаканчиках и тарелочки с жареным ганнеком, приправленным горчицей, и мякотью подсоленного кетфрута.

Мы наблюдали.

Меня заинтриговали здешние посетители и их пьяные разговоры.

— Это и есть Крукли? — спросила я, разглядывая грузного мужчину, сидящего под картиной с Тетрактисом и оживленно беседующего с маленькой женщиной в сером.

— Нет, — ответил Эйзенхорн. — Крукли выше ростом, и он не такой полный.

Я умею наблюдать. Это было частью моего обучения. Стараясь сохранить роль чопорной юной леди Виолетты Флайд, я оглядывала толпу, отмечая то одно, то другое лицо, обдумывая, кого я могла бы узнать и кого было бы полезно запомнить на будущее. Я увидела бородатого караванщика из Геррата, выступившего вперед с тремя мужчинами — один из них, казалось, был кротким мастером схолы, другой, судя по его испачканным чернилами рукам — скромным рубрикатором, а третий, возможно, как раз походил на роль главы банды убийц прихода Гекати.

За другим столиком молча сидели три сестры-сиделки из Лазарета квартала Волшебных врат, распивая бутылку мятного вина, одинаковые в своих туго подпоясанных серых саржевых одеяниях и белых шапочках. Они не разговаривали и не смотрели друг на друга, их усталые лица ничего не выражали. Я предположила, что сестры попали сюда по ошибке, или же это просто ближайший бар, и каждый вечер они молча терпят декадентское общество ради освежающего напитка.

За барной стойкой стоял пожилой мужчина с самыми длинными руками и ногами, какие я когда–либо видела. Он ими неуклюже болтал, словно так и не сумел до конца научиться управлять тощим телом. Посетитель был одет в темный фрак и брюки. Глядя сквозь серебряное пенсне, он что–то строчил в блокноте. Рядом с ним за стойкой сидел маленький печальный старичок, очевидно слепой. За все время оба не обменялись ни единым словом, отчего я решила, что мужчины не знакомы. Старичок потягивал напитки, которые бармен подавал ему прямо в руку.

Я запоминала многих других и старалась отмечать любые признаки оружия по внешнему виду: выпуклый карман здесь, пояс там, жесткость позы, намекавшая на скрытый ножевой пояс или замаскированную кобуру. Вечер не обещал обернуться чем–то неприятным, но если бы это произошло, то я уже засекла потенциально опасных посетителей и знала, с чьей стороны будут исходить вероятные угрозы.

Как раз перед тем, как зажегся свет, я приметила двух оживленно говорящих людей у боковой двери. Одним из них был молодой состоятельный джентльмен в костюме в тонкую полоску и халате. Рядом с ним стояла женщина в платье цвета ржавчины. Меня привлек тихий, но оживленный разговор. Хотя я не могла расслышать слов, их манера поведения выглядела несколько взволнованной, как будто обсуждалось какое–то серьезное личное дело. Разговор незнакомцев выделялся из гущи бессвязной болтовни в остальной части салона.

Женщина сделала отрицательный жест и повернулась, чтобы уйти через боковую дверь. Мужчина мягко взял даму за руку, чтобы отговорить, но та резким движением высвободилась и вышла. Когда посетительница проходила под низкой лампой боковой двери, я разглядела профиль и сразу почувствовала, что откуда–то знаю ее.

Но потом женщина выскользнула на улицу и исчезла, а свет в салоне начал мигать.

Гурлан Ланмюр, хозяин заведения, поднялся на небольшую сцену и кивнул бармену, чтобы тот перестал щелкать выключателями. Воцарилась тишина, все устремили свой взгляд на эстраду.

— Друзья мои, — начал Ланмюр мягким масленым голосом, — добро пожаловать на наше вечернее шоу.

Это был человек невысокого роста, утонченный и хорошо одетый, но в остальном довольно неприметный на вид. Вероятно, это беспокоило Ланмюра, поэтому его темные волосы были уложены по последней светской моде: выбриты с правой стороны и зачесаны на макушку по всей длине в огромную, смазанную маслом прядь. Я чувствовала, что хозяин салона использовал этот современный стиль не как дань моде, а скорее потому, что это придавало его личности какую–то особую привлекательность.

— Позже, в задней комнате, вашему вниманию будет представлено тароше, — сказал он, — а затем мастер Эдварк Надрич прочитает лекцию о значении Уреона и Лабирина в древнеангеликанских катакомбах. Те из вас, кто уже слышал лекции мастера Надрича, знают, что их ждет захватывающая и познавательная лекция, а затем — открытая дискуссия. Однако, для начала, на этой маленькой сцене Мамзель Глена Тонтелл, прославленный оратор, продемонстрирует нам свои навыки медиума.

В знак одобрения раздался гром аплодисментов и звон ножей для масла по ободкам посуды. Ланмюр, отступив назад и слегка наклонив голову в приветствии, помог подняться на сцену неряшливой женщине в жемчужно-сером шелковом платье, вышедшем из моды несколько десятилетий назад.

Её пухлое лицо выглядело осунувшимся. Я прикинула, что женщине где–то лет пятьдесят. Она ответила на любезные аплодисменты кивком и легким взмахом руки.

— Её платье, — прошептал Эйзенхорн, — специально стилизовано под старину, чтобы напоминать нам об ушедших поколениях. Обычная уловка.

Я кивнула. Мамзель Тонтелл действительно выглядела как светская дама из сверкающих бальных залов прошлого века — времени былого величия Королевы Мэб. Такие сюжеты можно увидеть в пикт-книгах. Даже в её манерах угадывалось что–то старомодное. Нам представляли актерскую игру, постановку, а у меня возникал большой интерес к хорошим исполнителям. По-моему, она нанесла на свою кожу и платье какую–то костюмную пудру.

— Напудренная как привидение, — проворчал Эйзенхорн. — Ораторы называют это «фантомизмом» — еще один избитый образ.

Макияж Мэм Тонтелл превращал её в скорбящего призрака: легкая пудра создавала впечатление, будто женщина стояла, не двигаясь, в течение десятилетий, пока пыль слоем оседала на ней. Это был элегантный прием, и я, со своей стороны, сочла его довольно забавным.

Она прижала одну руку к груди, а пальцами другой провела по лбу, сосредоточенно нахмурившись.

— Здесь есть мальчик, — сказала она. — Маленький мальчик. Я вижу букву «Х».

В толпе некоторые закачали головами.

— Это определенно мальчик, — продолжала Мамзель Тонтелл. Её голос был тонким и бесцветным. — И буква «Х». Или, может быть, «Т».

— Холодное чтение, — пробормотал Эйзенхорн. — Самый старый трюк из всех. Ловит на прием.

Конечно, так оно и было. Я видела этот фокус насквозь и разделяла скептицизм Эйзенхорна, но не его презрение. Подобные развлечения всегда очаровывали. Я получала большое удовольствие, наблюдая за работой актера, представлявшегося кем–то бОльшим. Он превращался в мастера трюков, способного создать с помощью спектакля нечто из пустоты.