Я как заведенная поднесла руку к глазам. Пальцы были такими тонкими, что почти светились. Бледная кожа с голубыми прожилками вен казалась пергаментной. Но это была чужая рука.
“Я просто сплю, — воспаленный мозг нашел объяснение. — Да, это сон”. Немного странный и пугающе реалистичный, но сон — и никак иначе.
Разум, забитый в угол, цеплялся за это с исступлением утопающего.
Я с силой зажмурилась, пытаясь проснуться. Ощутить запах книжной пыли из хранилища, в котором работала долгие годы, услышать сдержанный гул метро, увидеть тусклый свет телефонного экрана...
Сжала пальцами виски, глубоко вдохнула, выдохнула и попыталась представить себя в музее.
Экскурсия, девушка с цветами в волосах, трогательная история юной княгини, ставшей жертвой загадочной смерти...
Но когда открыла глаза — комната не изменилась. Все так же щека чувствовала гладкость шелка, все так же на тело давило тяжелое пуховое одеяло, все так же дурманил разум приторный запах воска и роз.
— Окно, — прошептала я, с трудом размыкая губы. — Откройте окно, дышать нечем.
Мне отчаянно захотелось вдохнуть свежий воздух. Может, тогда прояснится сознание?
Горничная сделала неуверенный шаг в сторону штор, но ей наперерез бросилась дама в темном:
— Ваша светлость! — завопила с акцентом. — Нельзя окно! Зима! Вы заболеешь!
Она даже руки раскинула, словно собиралась своим худым телом перекрыть доступ к окнам дородной Груше.
— Так барыня уже больна, — служанка растерянно замерла.
— Доктор сказать, воздух с улиц опасен. Ты, — дама невежливо ткнула в Груню костлявым пальцем, — слушаться доктор!
Ее прервал звук открываемой двери.
Вернулась Проня — вторая служанка — неся в одной руке склянку с рубиновой жидкостью, вероятно, тот самый “уксус для обтираний”, а в другой — стопку льняных полотенец. Теперь я смогла ее рассмотреть. Грудастая, розовощекая, полнотелая девица с толстой русой косой, змеющейся до поясницы — настоящая кровь с молоком.
— Вот так, барыня, сейчас мы вас освежим, — ласково склонилась надо мной Груня, закрывая обзор. — И сразу полегчает, вот увидите.
Проня капнула уксусу из склянки в медный таз, развела водой, окунула тряпицу. По комнате поплыл резкий винный запах.
Значит, и правда уксус, только виноградный.
Я с облегчением закрыла глаза, когда ко лбу прикоснулась прохладная влажная тряпица. Все это время я даже не чувствовала, что меня лихорадит.
Но затем горло сжал спазм.
Княгиня с портрета долго болела, но умерла в одночасье, сгорела всего за несколько часов от таинственной хвори, которой врачи того времени так и не нашли объяснений.
“Это была не случайная смерть, — пришло осознание, и липкий страх заполнил внутренности черной смолой, — не случайная...”
— Меня отравили, — прохрипела я, пытаясь подняться. — Позовите врача!
— Что вы, барыня, лежите-лежите, — Груня с легким нажимом уложила меня обратно. И сокрушенно вздохнула: — Ох, верно, бред опять начинается...
— Я не брежу, — сквозь шок и непонимание пробились раздраженные нотки. — Я в своем уме!
Правда, в этом я сама сомневалась.
— Ваша светлость, может, укропной водицы? Или спирту муравьиного? — с сочувствием пробасила Проня.
Но я лишь замотала головой, зарываясь щекой в прохладную, накрахмаленную подушку. Мне было противно любое прикосновение, противна эта забота. Все здесь дышало потенциальной угрозой. Эта вода. Эта еда. Эта комната. Эта женщина в черном, чей пристальный, изучающий взгляд я чувствовала даже сквозь сжатые веки.
Я поняла, что оказалась в ловушке. В ловушке красивого, молодого, но чужого и слабого тела, оказавшегося за шаг до черты, за которой лишь пустота.