— Формально, — начал он, водружая очки на место, — распространение сведений, способных поколебать доверие к императорской фамилии или повлиять на династические решения, карается весьма сурово. Ссылка в отдалённые губернии. Лишение прав состояния. В особых случаях — заключение в монастырь или даже... — он сделал паузу, — каторжные работы.
У меня перехватило дыхание.
— Но... — Барков поднял палец, — есть одно «но». Вы — дворянка. Ваше дело будет рассматривать не обычный суд, а Сенат. И окончательное решение будет принимать государь.
Он вновь откинулся на спинку кресла.
— Император, как вы знаете, милосерден, но и строг. Особенно когда речь идёт о его детях.
Я молчала, пытаясь переварить услышанное. Ссылка. Лишение прав. Монастырь. Каторга. Слова ворочались в голове, как тяжёлые камни.
— Я не враг, — выдавила я наконец. — Я никогда не желала зла ни императору, ни его семье. Напротив. Я хотела предупредить, спасти...
— Понимаю, — перебил Барков мягко. — Но поймут ли другие? Поймёт ли государь?
Он вздохнул, напуская на себя отеческий вид. Будто и вправду переживал за меня, как за дочь.
— Впрочем, сейчас не об этом. Пока вы будете оставаться в пансионе. Для вашей же безопасности. А мы... мы будем разбираться.
Он потянулся к колокольчику.
— Я хотела бы видеть брата, — вырвалось у меня. — Александра Березина. Если это возможно.
Барков замер, рука его остановилась над колокольчиком.
— Брата? — переспросил он. — Вы о поручике Березине? Он сейчас в Петербурге вместе с цесаревичем. Я доложу о вашей просьбе.
— Благодарю, — выдохнула я облегчённо.
Вместо ответа Барков позвонил. Дверь открылась почти сразу — Строганов стоял на пороге.
— Проводите княгиню, — распорядился Барков.
Я поднялась. Ноги слушались плохо, но я заставила себя идти ровно.
— Всего доброго, господин советник.
— Всего доброго, ваше сиятельство. — Он коротко кивнул и уже взялся за бумаги, но вдруг остановил меня: — И ещё, княгиня...
Я обернулась.
— На вашем месте я бы молился. Много и усердно.
33.
Молиться я начала, как только мы сели в карету.
Всплеск картин из чужого прошлого, волнение и нервное истощение привели к тому, что я прикрыла глаза, откинулась немного назад и погрузилась в молитву, которую осознанно, наверное, никогда бы не вспомнила, а вот в таком странном состоянии легко твердила про себя, едва шевеля губами.
Твердила, твердила... и вдруг — меня осенило!
Здесь и сейчас, в этом времени мне могут отказать в чём угодно, только не в визите священника.
Как православная христианка, я должна исповедоваться и причащаться минимум четыре раза в год. Это, кажется, даже прописано законодательно.
Священник в Петропавловской крепости наверняка есть, и не один. Кто-то же служит почти ежедневные панихиды по усопшим членам царской семьи, кто-то причащает солдат и офицеров гарнизона...
Священнику я могу повесть самую малость из моих приключений и попросить его передать записку брату! Брат подключит маменьку, или наоборот, маменька брата...