— Не надейся, негодяй, что я простила тебе все, что ты натворил! — воскликнула она. — Я вернулась совсем не поэтому.
— А почему?
— Я вернулась сюда потому, что мой отец попросил меня не выставлять напоказ перед всем Кампусом нашу размолвку. Поэтому, и только поэтому, я вынуждена была вернуться в этот дом! Но не надейся, что, раз я вернулась, мы заживем по-прежнему. Нет, теперь этого не будет! Я буду жить здесь только потому, что я твоя жена и вынуждена жить со своим мужем. Но с сегодняшнего дня ты для меня чужой человек!
Глава 39
Энрике погонял коня. Ему казалось, что он может опоздать, хотя и ясно было — часом раньше, часом позже, все равно ничто не успеет измениться в положении сестры.
Он размышлял о загадочной силе кровного родства. Взять хотя бы их с сестрой. Раннее детство бок о бок сблизило их настолько, что даже потом, когда у него появились свои интересы, свои друзья, а Малвина закружилась в хороводе девичьих развлечений, он все время чувствовал себя как бы не разделенным с нею.
Учились они в разных пансионах, и у них появилась привычка еженедельно писать друг другу, рассказывая о последних событиях, встречах, мыслях. Продолжилась их переписка и после разлуки, связанной с замужеством сестры.
И вдруг — длительное молчание. Его письма уходили в никуда, и, если бы не точные сведения, что она жива и на фазенде все в порядке, он давно бы бросил все и примчался. Но, несмотря на эти косвенные свидетельства, сердце его, видимо именно в силу этого таинственного кровного родства, было в постоянной тревоге за сестру. Причем тревога не была постоянной, она менялась, как скорость течения реки бегущей то по широкому, то по узкому ложу, оставаясь неизбывной.
Вот и сейчас реку его тревоги словно сжали близкие высокие скалистые берега. Он пришпорил своего верного Диаманта и решительно повернул в лес.
Дом на холме уже маячил над верхушками леса. Энрике решил сократить путь, да и подъехать незамеченным ему почему-то показалось важным.
«Не слишком ли я драматизирую ситуацию? Да, я знаю, что он негодяй. Та давняя история с Изаурой была пробным камнем в наших отношениях. Но я чувствую тревогу за судьбу сестры», — думал он, продираясь сквозь чащу.
Делать это становилось все труднее и труднее.
Деревья, еще стоящие и давно упавшие, в некоторых местах густо переплетались лианами, не пропускали всадника. Энрике приходилось объезжать завалы, и он уже пожалел, что свернул с дороги: получалось не быстрее, а дольше.
Вдруг чаща расступилась и на небольшой поляне перед ним, как часовой на посту, встал старый, замшелый дуб.
«Откуда он в этой чащобе? — подумалось путнику. Какое мрачное место, словно площадка для жертвоприношений...» — поежился Энрике и, заметив тропинку в зарослях, свернул на нее.
Через пару минут он уже въезжал в боковую калитку усадьбы. Как он и ожидал, его здесь никто не встретил, поэтому он привязал к дереву Диаманта и по известной ему с прошлого приезда задней лестнице поднялся в дом и направился к комнате сестры.
Все удалось как нельзя лучше. Никем не замеченный, он негромко постучал в дверь.
— Войдите! — раздался такой родной, но почему-то нерадостный голос.
Он вошел и попал в объятия Малвины.
— Постой, моя хорошая, отпусти! Я же грязный с дороги, — бормотал он, хотя сам не мог ослабить руки.
Наконец они успокоились и Малвина сказала:
— Присядь, отдохни. Я сейчас велю принести умыться и кофе.
— Надеюсь, я увижу Изауру?
— К сожалению — нет. Она на этой ужасной плантации.
— Бедная девушка! Ну когда он оставит ее в покое?
— Видимо, никогда, если не вырвать ее из его жадных рук. Потому-то я и вызвала тебя, оторвав от дел.
— Какие могут быть дела, если зовет сестра. И потом, мне кажется, что из этих рук нужно вырывать и тебя, — сказал брат.
— Об этом позже, — потупилась сестра. — Сначала умойся, отдохни, поешь, чтобы восстановить силы. Они тебе понадобятся в разговоре с Леонсио.
Через некоторое время все встретились за обедом. Леонсио не выказал удивления появлением Энрике. Как ни в чем не бывало он вел необязательную беседу, интересуясь делами в городе, общими знакомыми.
После обеда Малвина оставила мужчин одних.