Дневник офицера: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ты его лучше учи, как в бою себя вести! — говорит Петров. — Вот с кого тебе, Жапаров, пример надо брать!

— Та вы ж не беспокойтесь, товарищ старший лейтенант! При мне вин и будэ…

Запнувшись на полуслове, он отступил назад, вскинул правую руку к виску. Только тут я заметил выдвинувшуюся из темноты фигуру Бексултанова. Он подошел в сопровождении двоих офицеров.

— Добрый вечер!

Сказано не по уставу — просто, по-домашнему. К кому это он так обращается — к Петрову, к Жапарову, Коваленко?.. Или это мне такая честь выпала? У меня осталось неприятное чувство к этому слишком молодому самоуверенному комбату. Я сразу вспомнил поле, блиндаж и то, как этот юнец старался от меня избавиться. Пусть он трижды прав, но неприятный осадок от первого знакомства остался в моей памяти.

Сейчас Бексултанова будто подменили. Мне показалось, что он даже обрадовался, увидев меня. Зоркие глаза его сразу нашли меня.

— Как ваш поход? Остались довольны?

— Доволен.

— Видите! А еще не хотели идти. Интересный парень, правда?

Бексултанов мягко взял меня за руку выше локтя и, не отпуская ее, обратился к Коваленко:

— Как Жапаров?

— Они тут звезды считали, — весело вмешался Петров.

— Звезды?

Бексултанов высоко вскинул брови, обернулся к Жапарову:

— Успел сосчитать?

— Успел, товарищ комбат! Товарищ старший сержант говорит, что это очень хорошая примета — все хорошо будет!

— Да сбудутся его слова! Завтра не отходи от него. Делай все так, как скажет он. Он знает, что в бою главное — не терять голову. Понимаешь? Соображать во время боя надо. А для этого нужно, чтоб страх голову не туманил. Страх надо где-нибудь за спиной оставлять! Не отстает от тебя — вырой ямку и зарой его перед боем поглубже! Пуля, как злая собака, она на того бросается, кто ее боится, у кого ноги дрожат. Понял?

— Понял, товарищ комбат!

Я не вижу лица Жапарова, но по голосу чувствуется, что он польщен вниманием, которое ему оказывает сам командир батальона.

— Вот этот агай — старший лейтенант, корреспондент мне газету дал! Там напечатано, что Жапаров подвиг совершил! Может, этот Жапаров и есть мой брат Умиржан!

— Вот как? Брат героя не может быть трусом. Ты не осрамишь брата. А вы, оказывается, уже знакомы?

Несколько минут назад я и смотреть не хотел на Бексултанова. Когда он заговорил о пулях, которые, как злые собаки, набрасываются на трусов, мне показалось, что это кивок в мою сторону. А тут лед сломался незаметно. Бексултанов больше не отпускал меня. Дальше мы пошли вместе. Он был интересным собеседником — умным, знающим литературу, любящим поэзию. Мне тогда и в голову не приходило, что он держит меня при себе по тем же соображениям, по которым поручил опытному Коваленко необстрелянного Жапарова. Но, вероятно, это было именно так. Через четыре часа должен был начаться бой, какого я и в дурных снах еще не видел, а Райбек привык чувствовать себя в ответе за всех, — я для него был писателем, который просто оказался на фронте, да еще на переднем крае. С его точки зрения, меня надо было опекать. На КП — меньше случайностей, следовательно, меня надо в такой момент держать на КП!.. Но вел он себя так, что тогда эти вполне здравые подозрения не приходили мне в голову.

В ту ночь никто из офицеров не сомкнул глаз. Бексултанов обходил роты, проверял пулеметные расчеты, минометные батареи. И попутно он умудрялся поговорить с каждым, кто, по его мнению, нуждался в ободрении, деловом совете или просто в дружеской шутке. Я шел рядом — смотрел, слушал… и в душе у меня росло уважение к этому молодому парню; правду говоря, я успел уже забыть о его молодости. Какое в конце концов значение имеет, сколько ему лет, если в его присутствии меня охватывает ощущение уверенности, спокойствия, надежности? Через три часа должен был начаться бой — первый бой в моей жизни; пусть мне предстояло принять в нем участие только в качестве зрителя, но все же это было событием для меня! А я не чувствовал страха, потому что рядом со мной был Бексултанов, который казался мне уже убеленным сединами опытным командиром, напоминавшим чем-то несокрушимую скалу.

Помню, как поразили меня его отношения с бойцами. Люди не были для него безликой массой, «винтиками», даже просто безымянными героями. Он знал не анкету, а душу каждого бойца, Даже о новичке Жапарове ему было известно, пожалуй, не меньше, чем пригревшему этого мальчика Коваленко. А сам Коваленко! Запомнился он мне. Бывалый солдат — участник трех войн — в сорок первом году он пришел на призывной пункт вместе с сыновьями: «Не стар ще батько! Нэ дило цэ — сыновей воевать отправлять, а самому в тылу оставаться, возле бабы спину греть!» И пошел воевать вместе с сыновьями. Но скоро его родное село на киевщине тоже сделалось фронтом. Коваленко начала буквально съедать тревога за жену и малых детей. Особенно помрачнел он после того, как увидел, что в освобожденных селах творили гитлеровцы. Раньше немецкий солдат был для него солдат — и только; а теперь, глядя на пепелища разоренных сел, на опустевшие хаты, на сожженные сады, он с потемневшим лицом глухо твердил: «Гады! От гады! Давить их трэба, як вошей!» И давил. В атаку поднимался всегда первым, в рукопашном бою был страшен.

От своих двоих сыновей он не получал известий уже давно; только от самого старшего изредка приходили коротенькие сложенные треугольником письма с номером полевой почты. Коваленко грызла тоска. И, видно, этот мальчик, Жапаров, нужен был ему не меньше, чем сам он был необходим Жапарову.

Мы вошли в блиндаж. Райбек коротко сказал «Отдыхайте!» и занялся картой. Я лёг на стоящие у стены ящики, подложил под голову плащ-накидку. О сне я и не помышлял. Уснешь разве в такую ночь?!

Атака, штыковой бой… Для меня это было еще только словами. Я знал, что немцы боятся наших штыков больше, чем военной техники; но на этом мои познания кончались. В голове мелькали какие-то обрывки мыслей. Я старался сосредоточиться, додумать что-то до конца, но ничего не получалось, глаза перебегали с темных бревен наката на светлый круг от свечи. Свеча, воткнутая в гильзу, как в подсвечник, спина Райбека, нагнувшегося над картой, блики на его черных блестящих волосах, карта, земляной пол, вход в блиндаж, завешенный брезентом, телефонный аппарат на ящике у входа… И тут я увидел спящего человека. Связист Дощанов мирно дремал, сидя рядом с телефоном. Голова его склонялась все ниже, ниже. Он чуть не свалился, вздрогнул, подхватил стукнувший автомат. Низкорослый, крепко сбитый парень с загоревшим до черноты широким лицом. Бексултанов обернулся, внимательно посмотрел:

— Это ты, Дощанов? Что — сморило? Давай ложись! Разбужу.

Дощанов пошатываясь встал, лёг тут же на землю рядом с ящиком и мгновенно выключился, провалился в сон. Война — это тяжелая работа… Чьи это слова? Не помню. Люди привыкают ко всему, сваливаются от усталости и спят. Могут спать сидя, привалившись к стене, к автомату. Усталость берет свое.

— А вы что же, не спите?