Выданная замуж насильно: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я должна была все время проводить дома, быть полностью в распоряжении родителей и братьев. На мне висела вся домашняя работа, я готовила и меняла пеленки младенцам. Не родив собственного ребенка, я уже была матерью. Я должна была взрослеть и в то же время слепо всему покоряться. Но я не могла так строить свою жизнь и решила подорвать сам её фундамент. Я была обижена на целый мир за то, что  являлась единственной дочерью в своей семье.

Я убиралась в доме по утрам, пока братья ещё спали. Они сопели во сне, а я мыла полы и проклинала их, я ожесточилась на них. Вместо того  чтобы спокойно говорить: "Просыпайтесь, я мою пол", - я кричала: !Вставайте! Вы что, считаете, мне больше нечем заняться? Я вам не прислуга!"

Все, что мне было нужно, - это "пожалуйста, Лейла" или "сделай одолжение", и я бы все делала для них гораздо охотнее. Но от братьев никогда не услышишь "пожалуйста" и тем более "спасибо". Я могла разобраться с одним, двумя и даже четырьмя братьями, но когда они все разом набрасывались на меня, требуя свои выглаженные брюки, рубашки и начищенные ботинки...

Ещё когда я была подростком, у меня над душой ежедневно стояли восемь братьев от шести до двадцати лет. Это была шеренга балбесов: мальчишек, которых нужно было одеть, подростков, разбрасывающих по комнате свои носки и кроссовки, юношей, требующих рубашки и джинсы. Эти лоботрясы распоряжались мной как рабыней. Если же я упрекала их, то получала пощечину.

Поначалу они обращались со мной как хотели, и я никак не реагировала. Потом я стала постепенно терять терпение. Я даже была готова снести серьезное наказание, но не собиралась прощать своих обидчиков. В тринадцать лет я уже не давалась так просто. Они бежали к отцу, и я всегда оказывалась во всем виноватой.

- Она меня ударила! Она старше и бьет меня сейчас, что ж будет потом?

- Я его не била! Он сам начал! Я только защищалась.

Естественно, никто не ставит под сомнение слова сына. Один раз мне пришлось терпеть побои даже за то, что я просто толкнула Милуда или ещё кого-то - мне было уже все равно. Пускай в споре я и проигрывала им, но, по крайней мере, наносила удары. Со временем я разработала свою собственную стратегию по борьбе с рабством. По утрам я должна была готовить завтрак остальным, ещё до того как позавтракаю сама. Но я вставала в последнюю минуту, чтобы успеть только умыться, одеться и выскочить в школу с победным криком: "Я опаздываю!"

Оторопев, они стояли посреди кухни и закипали от злости. 0, это было высшее блаженство для меня. Едва переступив порог, я начинала дышать свободно - долгожданное возвращение в настоящую жизнь!

Итак, школа была единственным местом, где я могла расслабиться. Но даже там я стала враждебно относиться ко всем: дралась с другими ребятами, отказывалась слушать увещевания учителей. Я чувствовала себя отвергнутой, обиженной, ощущала разлад с самой собой.

Я старалась изо всех сил, чтобы выжить, но у меня не очень-то получалось. Позднее, несмотря на побои, я стала время от времени курить - просто чтобы нарушить очередное табу. Я научилась скрывать это. Отец или кто-нибудь из братьев обязательно устраивал мне "тест", проверяя мое дыхание, и друзья научили меня: я всегда предусмотрительно вооружалась ментолом и держала ухо востро. Прежде чем купить пачку сигарет в табачной лавке, я бегло оглядывала магазин, чтобы убедиться в отсутствие поблизости друзей отца ли приятелей братьев и прочих знакомых. При малейшем признаке опасности, я просила лишь трех франковую марку и, в конце концов, с помощью продавщицы отточила свои приемы до совершенства. У меня не было лишних денег на коллекционирование марок, которые мне никогда не пригодятся, но продавщица понимала, почему я покупала их. Она откладывала для меня пачку сигарет до тех пор, пока я не вернусь, чтобы обменять на неё марку.

Другие африканки немногим отличались от меня. Они учились быть изворотливыми, учились лгать и молчать. Девочки изловчались встречаться после занятий, врали про расписание, были настороже на случай, если братья станут шпионить, чтобы потом с ликованием донести о маленькой оплошности сестры. До определенного возраста речь шла о пустяках - проболтать четверть часа с девчонками, просто пощебетать о пустяках. Меня нельзя было назвать кокеткой или распущенной девицей.

Позднее, в шестнадцать-восемнадцать лет некоторые девушки начинали тайком краситься в коридоре или носить какую-то запрещенную родителями одежду. Я была не из их числа, поскольку не видела смысла в том, чтобы осложнять себе жизнь ещё больше. Я была рассудительной. Не обращала внимания на мальчиков, избегала их, как заразы, убежденная в том, что должна беречь свою репутацию и невинность. В возрасте, когда обычно бегают на первые свидания, я была не на одной волне с девушками, которым можно было делать все, что хотелось. Встречаться с шестнадцатилетним юношей, держаться за руки и время от времени целоваться - это было не для меня.

В это время у меня появились несколько подруг из Северной Африки, которым жилось ещё горше, чем мне. Я знала, что некоторым из них годами приходилось терпеть инцест и молчать об этом. Мы не задавали друг другу неприятных вопросов; мы проживали свои жизни в молчании. У нас не было выбора, кроме как смеяться, рассказывать анекдоты и шутить надо всем вокруг и над самими собой. Это стало способом выживания.

С годами семейного заключения я превратилась в девушку, в которой не угадывалось ничего от меня настоящей. Меня вынуждали быть покорной - и я стала бунтаркой. Я металась, как муха, пойманная в стеклянную банку. Сквозь стекло я видела свободу и настоящую жизнь, но ежеминутно натыкалась на прозрачные стены.

В уме я вела свой дневник. Запиши я все на бумаге, его могли бы украсть. Так, задавая вопросы самой себе и не находя ни единого верного ответа, я едва не свихнулась и оказалась на грани самоубийства. Я была канатоходцем, остолбеневшим от головокружения; я шла по тонкой проволоке над бескрайнем пустым пространством. С одной стороны - марокканка Лейла, с другой - француженка Лейла; с одной стороны - девушка, заключенная под стражу своими родными, с другой - беглянка.

Во мне существовало две личности: одна не смела проронить и слова о собственных страданиях, другая кричала о них. В тринадцать я пробовала покончить с собой. Я заперлась в ванной комнате, сделав вид, что принимаю ванну. На самом деле я хотела умереть. Мне казалось, что нигде на свете я не смогу окончить дни хуже, чем здесь. Я верила в Бога и надеялась попасть в рай, поскольку Он простит меня, даже несмотря на то, что самоубийство - грех. Это случилось после того, как я впервые убежала из дома. По возвращении меня избили так сильно, что я уже не видела смысла жить.

Член руководства комитета школьной дисциплины привела меня в офис и отхлестала по щекам - восемь быстрых ударов. Несмотря на сочившуюся из уха кровь, я упрямо протестовала:

- Вы не имеете права бить меня! Я расскажу обо всем отцу!

- А я тебе наперед скажу: это только начало. Дома тебя ждет кое-что похуже. Может, ты удивишься, но твой отец лично поручил мне хорошенько наказать тебя!

Никто даже не попытался выяснить, почему я сбежала. Да я бы и не смогла выразить это словами. Оглядываясь назад, я понимаю, что просто хотела расстроить отца, заставить его поволноваться. Он не защищал меня, не заботился обо мне. Я надеялась привлечь его внимание, требовала его любви. Побег был попыткой испугать его.

Мы улизнули в эту поездку вместе с друзьями - небольшой интернациональной компанией. Прогуливали занятия за городом. Нас было человек десять ребят и девушек из Франции, Марокко, Алжира, Туниса и других стран Африки, мы организовали себе четырехдневные весенние каникулы. Все просто делали вид, что уходили в школу и возвращались домой. Наши родители ни о чем не подозревали. Мы сбежали из нашего квартала с многоэтажными домами и смотались в ближайший пригород; ныряли в реку, не снимая одежды, и валялись в траве, хохоча до упаду. Меня как будто освободили из-под стражи, я была на другой планете.

Когда мы промокли до нитки, девчонки зашли домой к француженке из нашей компании, которая предложила нам сменную одежду. Все джинсы и свитера были похожи. Родители замечают, как одеты их дочери, только если юбка чересчур короткая, а топ слишком подчеркивает фигуру, - в остальном можно надевать что хочешь.

Молодые люди отделились от нас. В течение этих четырех безумных дней, наполненных смехом, удалось даже съездить в Париж. Мы якобы должны были обязательно посетить музей, и экскурсия заранее была внесена в наши школьные графики. А мои родители подписали подделку: "Обязательный поход в Лувр...Взнос 50 франков".

- Пятьдесят франков! Дороговато, - сказал отец.

- Да, но ничего не поделаешь. Как видишь, здесь написано "обязательный".

У нас было пятьдесят франков в кармане, мы ждали от нашей вылазки в Париж настоящих приключений и, прибыв на Лионский вокзал...там и остались. Никто не знал, чем заняться, куда пойти, потому что к пяти вечера, когда заканчиваются занятия, нам нужно было оказаться дома. Так что все остались на вокзале, называли друг друга бродягами и истерически смеялись. Весь день мы провели там. Какое приключение! Да мы и не питали никаких особых надежд - просто поиграли во взрослых, убежали, передохнув от дома, школы, многочисленных квартир, от соседей, где каждый знает всех и никто не занимается своим делом.

Свои деньги мы, конечно, полностью истратили. Мы их проели, а потом оказалось, что нечем платить за проезд обратно. Мы молились, чтобы не наткнуться на контролера, - иначе все выплывет наружу, и тогда нам не избежать наказания от родителей за воровство.

Последний день мы провели, пробравшись в местную среднюю школу. Расчет был такой: войти, смешаться с учениками, пообщаться с ним, сделав вид, что мы из одного класса, поболтаться по кафетерию и так далее в том же духе. Школьные ворота были закрыты, но кто угодно мог пройти внутрь, и нас даже не спрашивали, откуда мы.

Наша банда сачковала со вторника до пятницы; в понедельник нужно было возвращаться в школу или, по крайней мере, просто вернуться домой. Я же позволила себе ещё одно утро полного одиночества. Мне это было необходимо, потому что я обычно никогда не оставалась одна. То тихое утро, проведенное в размышлениях о разном, было очень важно для меня, поскольку я знала, что мне предстоит.