Костер теперь разгорелся ярче, он горел зеленью того мира, что лежит глубоко под толщей морских вод, зеленью медленно колышущихся водорослей, цветом изумруда.
— Надо просто подождать, пока он примет человеческий облик, до его следующего перевоплощения останется целый месяц; затем надо взять жертвенный нож и убить его. Вот и все.
Я повернулся, чтобы убежать, но бармен зашел сзади и скрутил мне руки. Нож сверкнул бледным серебром в лунном свете. Мадам Эзекиель улыбнулась.
И полоснула мне по горлу.
Кровь побежала струйкой, потом хлынула потоком. Затем кровотечение остановилось, иссякло…
— Лоб сдавило тисками, затылок налился тяжестью. Все неуловимо изменилось, тише-мыши-кот-на-крыше, красная стена надвигается из темноты
— я пробовал на вкус звезды, растворенные в морской воде, пенящейся, далекой, соленой
— мои пальцы исколоты булавками, и моя кожа исполосована языками пламени, мои глаза стали топазами. Я пробую ночь на вкус
Мое дыхание взмыло облаком в морозном воздухе.
Где-то глубоко у меня в горле родилось непроизвольное рычание. Передние лапы коснулись снега.
Я попятился, сжался и прыгнул на нее.
В воздухе, обволакивая меня, будто туман, повис гнилостный запах. Я завис высоко в прыжке, и что-то внезапно лопнуло, словно мыльный пузырь…
Я был глубоко, глубоко во тьме под морем, стоя на четырех лапах на скользком каменистом дне, перед входом в какую-то цитадель, построенную из огромных грубо отесанных камней. Камни излучали бледный мерцающий свет; призрачная люминесценция, словно стрелки часов.
Облако черной крови вырвалось из моей шеи.
Она стояла в дверном проеме передо мной. Теперь она была шести, может, даже семи футов ростом. Плоть на костях ее скелета была изрыта и разъедена, а шелка превратились в водоросли, медленно колышущиеся в холодной воде, там, в глубинах, где не снятся сны. Они скрывали ее лицо, словно летучая зеленая вуаль.
Моллюски облепили ее руки и плоть, свисавшую с грудной клетки.
Я чувствовал себя раздавленным. Я больше не мог думать.
Она направилась в мою сторону. Водоросли, окружавшие ее голову, зашевелились, раздвинулись. Лицо у нее было похоже на то, что вам не хочется пробовать в суши-баре, все эти присоски, иглы, дрейфующие анемоны; и между тем я каким-то образом догадался, что вся эта мешанина улыбается.
Я оттолкнулся задними ногами. Мы сошлись там, в глубине, сошлись в поединке. Там было так холодно, так темно. Я сомкнул челюсти на ее лице и почувствовал, как что-то рвется.
Это был почти поцелуй, там, в глубокой пучине…
Я мягко приземлился на снег, сжимая в зубах шелковый шарф.
Другие шарфы, порхая, опускались на землю. Мадам Эзекиель нигде не было видно.
Не земле, на снегу лежал жертвенный нож. Я ждал, стоя на четырех лапах в лунном свете, промокший до подшерстка. Я встряхнулся, разбрызгивая вокруг себя соленую воду. Я слышал, как она шипит, попадая в костер.
Я чувствовал тошноту и слабость. Я с силой втянул воздух в легкие.
Далеко внизу, в заливе, я мог видеть людей-лягушек, болтавшихся на поверхности моря, словно утопленники; несколько секунд прилив мотал их туда-сюда, затем они задергались, запрыгали и мало-помалу стали плюхаться в залив и исчезать под поверхностью моря.
Раздался вопль. Кричал бармен с лисьими волосами, продавец алюминиевого сайдинга; он смотрел в ночное небо, на плывущие по нему облака, закрывающие звезды, и кричал, кричал. В его крике звучала ярость и фрустрация, и это пугало меня.
Подняв с земли нож, он пальцами стер снег с его ручки, а полой пальто — кровь с лезвия. Затем он посмотрел на меня через костер. Он плакал. «Ты, подонок, — всхлипывал он. — Что ты с ней сделал?»
Я хотел сказать ему, что ничего с ней не сделал, что она по-прежнему стоит на страже глубоко под водами океана, но я больше не мог говорить, мог только рычать, выть и скулить.
Он плакал. Он него пахло безумием и разочарованием. Подняв нож, он побежал ко мне, и я отпрыгнул в сторону.
Некоторые люди не могут приспособиться даже к небольшим изменениям. Бармен, споткнувшись, пронесся мимо меня и рухнул с утеса в пустоту.