За окном все еще падал снег.
На противоположной стороне Марш-стрит у окна, в свете своей рубиновой вывески, стояла самая красивая женщина из всех, виденных мною, и смотрела прямо на меня.
Она поманила меня пальцем.
Положив трубку, в которой все еще молчал человек с алюминиевым сайдингом, я спустился вниз и почти бегом пересек улицу; но перед тем, как ступить на мостовую, я посмотрел налево и направо.
Она была одета в шелк. Комнату освещали только свечи, здесь пахло ладаном и маслом пачули.
Когда я вошел, она улыбнулась и поманила меня к своему креслу возле окна. Она раскладывала пасьянс картами таро, один из вариантов солитера. Когда я приблизился, она собрала карты, обернула их шелковым шарфом и бережно убрала в деревянную коробку.
От тяжелых запахов в голове у меня застучало. Я вспомнил, что еще ничего не ел сегодня; возможно, от этого мне было не по себе. Я сел к столу напротив нее.
Она взяла меня за руку.
Рассматривая мою ладонь, она мягко коснулась ее указательным пальцем.
— Волосы? — Она была озадачена.
— Ну да, это моя особенность. — Я улыбнулся. Мне казалось, что улыбка вышла дружелюбной, но она в ответ лишь вскинула брови.
— Когда я смотрю на вас, — сказала мадам Эзекиель, — я вижу глаза человека и в то же время глаза волка. В глазах человека я вижу честность, благородство, невинность. А в глазах волка я вижу стон и рычание, ночной вой и крики, я вижу монстра с окровавленной мордой, бегущего по окраине города.
— Как вы можете видеть рычание или крик?
Она улыбнулась.
— Это не трудно, — сказала она. У нее был не американский акцент. Скорее русский, мальтийский или египетский. — Глазами разума можно увидеть многое.
Мадам Эзекиель закрыла свои зеленые глаза. У нее были удивительно длинные ресницы; кожа была бледная, а волосы ни секунды не оставались в покое — они плыли вокруг ее головы, словно колеблемые приливом.
— Это традиционный способ, — сказала она. — Способ смыть с себя дурное обличье. Вы стоите в проточной воде, в чистой родниковой воде, и при этом едите лепестки белой розы.
— А потом?
— Облик темноты будет смыт с вас.
— Он вернется, — сказал я ей, — вместе со следующим полнолунием.
— Итак, — продолжала мадам Эзекиель, — как только темный облик будет смыт с вас, вы вскрываете вены в проточную воду. Кровь, конечно, будет сильно жечь, но река унесет ее прочь.
Она была одета в шелковые платье и шаль, переливающиеся сотней разных оттенков, каждый из них казался живым и ярким даже в приглушенном свете свечей.
Ее глаза открылись.
— Теперь, — сказал она, — Таро.
Развернув черный шелковый шарф, она вынула колоду и подала мне, чтобы я ее перемешал. Я рассыпал карты, собрал и перетасовал.
— Помедленнее, — попросила она. — Пусть они привыкнут к вам. Дайте им полюбить себя, как… полюбила бы вас женщина.
Я крепко сжал колоду и вернул ее гадалке.
Она открыла первую карту. Карта называлась «Оборотень». На ней были изображены тьма, янтарные глаза и красно-белая улыбка.
В ее глазах отразилась растерянность. Они казались изумрудными. «Такой карты нет в моей колоде, — сказала она и открыла следующую карту. — Что вы сделали с моими картами?»
— Ничего, мэм. Я их просто подержал. Вот и все.