Я придвинул свечу и перечитал несколько страниц. О смерти он писал скупо. Не описывал ни последние дни, ни похороны, ни собственное горе. Просто после одной даты родители ещё появлялись в настоящем времени, а через несколько листов дом уже требовал продажи, потому что оставаться в нём он не собирался. Затем исчезла земля. Следом пошли расчёты за остальные вещи.
Я взял чистый лист и выписал все упоминания. Дом — продан. Земля — продана. Оставшееся имущество — распродано либо передано покупателям вместе с домом. Несколько сумм стояли рядом с расходами на дорогу и подготовку к отъезду. Точного общего итога Алексей не вывел, но смысл повторялся ясно: он не оставлял в России запасного места, куда собирался вернуться в случае неудачи.
Это был не вынужденный отъезд. По дневнику он сам хотел покончить с прежней жизнью, увезти полученные деньги и начать всё заново без семейной опеки. В строках чувствовалось облегчение. Я понимал это чувство лучше, чем хотелось. Разница состояла в том, что он избавился от имущества добровольно, а я второй день пытался удержать имущество, доставшееся мне против воли.
Я перечитал даты ещё раз. Ошибка сохранялась возможной: слово «дом» могло относиться не к единственному дому, «земля» — не ко всей земле, а последним расчётом он мог называть только одного покупателя. Я поискал более поздние ссылки. На следующих страницах нашлась короткая запись о том, что в России у него больше ничего не осталось и отныне весь расчёт следует вести уже для новой жизни. Этого хватило. Я провёл в графе «имущество» черту. Потом зачеркнул её и написал: «Продано до Америки».
Оставались деньги от продажи. На несколько минут они показались настоящим запасным выходом. Если часть суммы лежала в банке, у доверенного лица или в каком-нибудь американском предприятии, документы могли находиться среди бумаг. Я перебрал паспорт, письма, расписки и листы с английскими печатями. Некоторые подтверждали пребывание, другие содержали адреса и платежи, однако ни один не давал понятного права явиться за капиталом.
Дневник тоже не оставлял деньги в России. Алексей брал их с собой. Они предназначались для дороги и самостоятельной жизни за океаном. Куда именно ушла основная сумма, из этих страниц я не понял. Записи становились английскими, внутренние ссылки множились, а знакомые цифры появлялись рядом с незнакомыми фамилиями. Это требовало другого вечера и уже выработанной привычки к почерку.
Я не стал превращать отсутствие ответа в доказательство разорения. Где-то в Америке могли оставаться люди, счета или обязательства. Но я не знал ни одного человека, которому мог бы написать без риска немедленно выдать своё незнание. Не имел документа, обещавшего мне деньги. Не понимал, в каком городе следовало начинать поиски. Америка существовала пока как набор адресов, расходов и подлинный каталог, которым утром удалось впечатлить Егора.
Я посмотрел на каталог, лежавший у края стола. В мастерской он представлялся частью будущего. В кабинете, рядом с дневниками и денежной книгой, снова стал чужой вещью, привезённой продавшим ради Америки всё своё прошлое человеком. Зачем он вернулся, я ещё не знал. Письмо Михаила Андреевича объясняло спешку, но не объясняло, почему у Алексея не нашлось собственных средств или дел, удерживавших его за океаном. На этот вопрос дневники пока отвечать не собирались.
Я сложил тетради, вложил между страницами лист с выписанными датами и вернулся к денежной книге. В ней всё было проще. Сто рублей свободного запаса. Четыре или пять недель. Три работника, которым я обещал платить без задержек. Кредитор, согласившийся ждать до Покрова. Типография без единого заказа. До этого вечера Америка оставалась в моей голове запасной дверью. Человек уже пересёк океан один раз, имел бумаги и прожил там около пяти лет. Можно было представить, что за чужой биографией скрывается готовая жизнь, к которой достаточно вернуться.
Теперь выяснилось, что прежнюю русскую жизнь Алексей продал, а американскую мне ещё предстояло хотя бы понять. Для новой дороги требовались деньги, которых нельзя было взять из жалованья работников, бумаги или ремонта пресса. Даже если бы я потратил весь остаток, пришлось бы бросить единственное имущество, способное приносить доход, и отправиться через океан искать то, существование чего ничем не подтверждалось. Я закрыл денежную книгу. В Америку мне было не за чем ехать.
И не на что.
Я уже сделал шаг к двери кабинета, когда вспомнил о завтрашнем молебне. Двадцать второго августа в главном городском соборе служили молебен по случаю годовщины коронации государя. Новому наследнику Михаила, дворянину и владельцу типографии, присутствовать следовало непременно либо почти непременно — Фёдор Иванович умел оставлять человеку свободу именно там, где пользоваться ею было неразумно.
Идти мне не хотелось. За два дня я едва научился открывать собственную дверь и ещё ни разу не присутствовал на службе, порядок которой знал лишь по книгам, фильмам и нескольким случайным посещениям церкви в прежней жизни. Русское губернское общество собиралось под одной крышей, а мне предстояло угадывать, в какой миг креститься, когда кланяться и куда девать руки. Ошибка в мастерской портила лист бумаги. Ошибка в соборе могла испортить человека целиком, по крайней мере в глазах тех, кто потом рассказывал о ней за обедом.
Остаться дома тоже не получалось. Лапшин уже сообщил о моём приезде тем, кому счёл нужным: Хлудов нашёл меня в первый же вечер, а утром трое работников пришли выяснить, существует ли у типографии хозяин. Город составлял обо мне мнение с неприятной скоростью. Пропущенный молебен давал ему готовое объяснение: американец вернулся, наследство принял, приличиями пренебрёг. Присутствие хотя бы позволяло увидеть первых рассказчиков прежде, чем они начнут работу. Я решил идти.
Следующей задачей стала одежда. Лапшин упоминал парадный мундир так уверенно, будто я уже заранее понимал, о чём идёт речь. Я тогда кивнул. За два дня этот приём несколько раз спасал разговор и всякий раз создавал работу на вечер.
Большой дорожный сундук стоял в спальне у стены. Я перенёс свечу, поднял крышку и некоторое время рассматривал содержимое. Сверху лежали рубахи, галстуки, жилеты, брюки и дорожные сюртуки. Алексей складывал вещи аккуратно либо пользовался услугами человека с более твёрдыми представлениями о порядке. Морская дорога и русская карета внесли свои поправки: ткань смялась, воротники потеряли форму, в углах скопилась пыль.
Я вынимал одежду по одному предмету и раскладывал на кровати. Один сюртук уже служил мне в дороге и сохранял на подоле следы последних почтовых станций. Другой выглядел приличнее, хотя складки на спине обещали остаться при нём до встречи с утюгом и тем, кто умел утюгом пользоваться. Несколько жилетов обладали более уверенным видом, чем весь остальной гардероб, однако ни один жилет не мог явиться на молебен самостоятельно.
Я вспомнил Сергея Петровича в передней Лапшина. Тёмная одежда сидела на нём без заметной складки, галстук был завязан точно, перчатки выглядели свежими. На городских улицах мне попадались и другие господа: чистые воротники, гладкие шляпы. Я покачал головой и снова взглянул на своё имущество. У меня имелись свеча, дорожный сундук и зеркало, показывавшее правду без малейшего почтения к дворянскому достоинству.
Под повседневной одеждой лежал длинный полотняный чехол. Я развязал на нём тесёмки и вынул мундир. Плотное сукно сохранило форму, высокий воротник стоял жёстко, металлические пуговицы тускло отражали свет свечи. К нему прилагались подходящие брюки и остальные части полного комплекта. Цвет при вечернем освещении определить было трудно; впрочем, для завтрашнего утра важнее было другое. Вещь выглядела официальной. Рядом с дорожными сюртуками она обладала несомненным преимуществом: её назначение угадывалось даже мной, хотя я не знал правил губернских мундиров.
Я приложил мундир к себе и посмотрел в зеркало. Плечи совпали, рукава тоже. Алексей заказывал одежду для того же тела и тем самым впервые оказал мне услугу, не требовавшую расшифровки дневников. На сукне виднелась дорожная пыль, возле одного кармана прилипла светлая нитка, пуговицы нуждались в чистке. Иного парадного платья в сундуке не обнаружилось. Выбор завершился без голосования. Я отложил мундир на спинку кресла и продолжил разбирать вещи.
В жестяном футляре лежали зелёные дорожные очки. Я надел их и оглядел комнату. Свеча побледнела, стены приобрели нездоровый оттенок, а мундир сразу стал выглядеть хуже. Очки отправились обратно в футляр. Следом нашлась пара мягких мокасин, расшитых бисером. Я приставил один к ступне. Он заканчивался раньше моих пальцев и годился владельцу заметно меньшего роста. Догадываться о происхождении этой пары я не стал.
Латунный карманный компас лежал в небольшом мешочке. Стрелка долго качалась, затем выбрала направление и через несколько секунд передумала. Я повернул корпус. Стрелка снова принялась искать север с таким отношением к срокам, которое Климов запретил бы в мастерской. Компас я положил возле очков.
Американский листок с размеченным человеческим черепом обнаружился между рубахами. Череп делился линиями на участки, возле каждого стояли английские подписи. Часть слов я понял: осторожность, честолюбие, привязанность, расчёт. Я посмотрел на собственную голову в зеркале, провёл пальцами над виском и решил, что Алексей интересовался устройством человека. Листок лёг на кровать.
На самом дне сундука лежал свёрток из промасленной ткани. По форме он напоминал инструмент. Я развернул первый слой, почувствовал запах масла и увидел деревянную рукоять. Из ткани вышла небольшая стальная головка с лезвием с одной стороны и тяжёлым обухом с другой. Томагавк. Он был легче обычного топора, хотя игрушкой его назвать не получалось. Лезвие сохранило остроту, на стали имелись царапины, рукоять потемнела от рук. Ни перьев, ни серебряных украшений, ни прочей театральной Америки при нём не находилось. Вещь предназначалась с одинаковой деловитостью рубить дерево, забивать колья или причинять человеку неприятности.
Я взял томагавк ближе к головке, затем перехватил рукоять за конец. Вес сразу потянул кисть вниз. После нескольких пробных движений рука нашла удобное положение. Оружие лежало в ладони уверенно, и этого оказалось достаточно, чтобы сорокалетний здравый смысл уступил место занятию, которому трудно подобрать уважительную причину.
Я встал перед зеркалом, развернул плечи и поднял томагавк. Молодое лицо Алексея приобрело суровое выражение. Я опустил подбородок, прищурился и повернулся боком. Получился человек, способный либо вести переговоры с индейским вождём, либо требовать у хозяина постоялого двора горячую воду. Я сделал осторожный замах. Головка потянула руку дальше, чем я рассчитывал, рукоять скользнула по ладони. Второй рукой удалось поймать её возле самого пола. Лезвие остановилось рядом с сапогом.
Дальнейшее освоение американского оружия я ограничил движениями меньшего размаха. Перебросить томагавк из руки в руку получилось со второй попытки. Во время третьей он ударился об ножку кресла. Я осмотрел дерево, убедился, что следа нет, и вернулся к зеркалу. Для полноты картины надел зелёные очки.
В отражении стоял молодой мужчина в расстёгнутой рубахе, с зелёными стёклами на носу и томагавком в руке. На кровати вокруг него лежали парадный мундир, маленькие мокасины, компас, рубахи и листок с черепом. Если Алексей собирал всё это сознательно, у него имелось чувство порядка, которое дневникам передать не удалось.
Я снял очки и положил томагавк на стол. Взрослая часть занятия требовала привести одежду в порядок. В боковом отделении сундука нашлась щётка для платья. Я расправил мундир на кровати и провёл щёткой по рукаву. Из сукна поднялась пыль. Второй взмах отправил её на чистую рубаху, лежавшую рядом.
Рубаху пришлось убрать. Я перенёс мундир ближе к окну, постелил под него старую дорожную накидку и начал снова. Пыль выходила из швов охотнее, чем с открытого сукна. Я чистил воротник, плечи, спину и фалды, стараясь вести щётку в одном направлении. Через несколько минут правая сторона выглядела лучше левой. Ещё через несколько — обе выглядели одинаково, хотя я уже перестал понимать, стало ли лучше.