Сначала поздравляли их обоих, затем отдельно Парамона Ильича. После этого несколько человек обратились и ко мне. Пожилой Неретинский, чьё имя опять вылетело у меня из головы, долго жал мне руку. За ним подошла дама, с которой меня познакомили вчера.
Люди подходили один за другим. Неретинские сменялись Хлудовыми, Хлудовы — очередной роднёй жениха. Илларион Петрович принимал поздравления, отвечал, временами обращался к Анфисе. Парамон Ильич несколько раз исчезал среди своих и снова возвращался к дочери. У дверей выдавали верхнюю одежду, снаружи подавали экипажи, а возле нас всё ещё сменялись лица.
На крыльцо я выбрался уже после молодых. За время венчания народу снаружи стало заметно больше. Люди стояли за экипажами, тянули шеи, перебирались с одного края площади на другой и явно не собирались расходиться. Свадьба князя с купеческой дочерью сама по себе давала достаточно поводов прийти поглазеть, но по отдельным лицам я понял, что часть публики рассчитывала получить за те же деньги нечто большее.
— Где государь? — донеслось из толпы.
Я повернул голову.
Тот же голос:
— Не вижу! Где государь?
— Да покажите же!
Первыми подали экипажи для Иллариона Петровича и Анфисы. Возле крыльца сразу стало теснее. Люди выходили из-за чужих спин, кто-то полез вперёд и был остановлен городовым. Вслед молодым закричали поздравления, рядом снова потребовали показать государя, а какая-то женщина уверенно объясняла соседке, что император, конечно, не станет стоять на виду перед собором и поедет отдельно.
Я сел в свой экипаж. До дома Неретинских свадебная процессия добиралась медленно. Люди на улицах останавливались, смотрели вслед каретам, возле перекрёстков собирались кучки любопытных. Где-то нас просто провожали глазами, где-то снимали шапки. Я опять услышал про государя. К тому времени Николай Павлович, судя по разговорам, уже не только приехал в город, но и предусмотрительно скрывался от населения в одном из экипажей.
У дома Неретинских было многолюдно. Экипажи подходили один за другим, лакеи открывали дверцы, гости поднимались по ступеням. Хлудовы, которых последние недели я видел преимущественно на их собственной территории, теперь всей массой переселялись в княжеский дом хотя бы на несколько часов.
В передней принимали пальто, дальше гостей встречали Неретинские. Из комнат доносились голоса; двери были распахнуты, слуги непрерывно проходили туда и обратно. В доме, который прежде казался мне слишком большим даже для княжеской семьи, внезапно обнаружился предел вместимости.
Илларион Петрович с Анфисой принимали новых поздравляющих. Я посмотрел на них из дверей. За последние недели моя семейная жизнь развивалась с совершенно неприличной скоростью. Сначала у меня обнаружился новый отец. Теперь появилась ещё и мачеха. Причём, мачеха была моложе меня. Не скажу, что меня это сильно расстроило.
Поначалу из объединения двух семейств вышло две свадьбы, случайно оказавшиеся в одном доме. Неретинские заняли места ближе к хозяину дома, Хлудовы держались плотной группой вокруг Парамона Ильича и Анфисы. Обе стороны были безукоризненно любезны. Мужчины кланялись друг другу, дамы обменивались улыбками, молодых поздравляли с одинаковой теплотой, однако после каждого такого соприкосновения люди каким-то естественным образом возвращались к своим. Даже у большого стола граница сохранялась довольно отчётливо. По одну сторону преобладали княжеская родня и старые знакомые Иллариона Петровича, по другую рассаживались Хлудовы, их родственники и приглашённые Парамоном Ильичом купеческие семьи.
Я оказался почти в середине и получил возможность наблюдать за обеими половинами сразу. Стол у Неретинских накрыли с размахом. Парамон Ильич поучаствовал в приготовлениях достаточно деятельно, чтобы его присутствие угадывалось в количестве блюд даже без подписи. Закуски сменялись горячим, слуги уносили опустевшие блюда и возвращались с новыми, вино наливали быстрее, чем я успевал следить за собственным бокалом. После венчания и нескольких часов на ногах гости быстро оценили эту часть программы. Еда, в отличие от родословных, одинаково хорошо понималась обеими сторонами.
Труднее приходилось Иллариону Петровичу и Анфисе. Они сидели рядом, принимали поздравления, благодарили, поворачивались то к одним родственникам, то к другим и временами переглядывались через очередного человека, решившего сказать им несколько особенно важных слов. В начале обеда оба ещё следили за всем вокруг. Илларион Петрович постоянно переводил взгляд с Неретинских на Хлудовых. Анфиса несколько раз задерживалась глазами на дальней половине стола, где её родня разговаривала преимущественно между собой. Получалось довольно забавно. Два взрослых человека благополучно обвенчались, а их семьи пока ограничились дипломатическим признанием друг друга.
За столом положение начало исправляться само. Вино помогло быстрее любых родственных переговоров. Один из молодых Неретинских сперва оказался втянут в разговор с хлудовским родственником через соседа, затем уже разговаривал с ним напрямую. Пожилой купец с другого конца стола обнаружил общего знакомого с одним из дворян. Через четверть часа к этому знакомому добавились ещё двое, а затем выяснилось, что у всех имеются мнения по поводу лошадей. После этого сословные различия временно потеряли часть своей силы.
Я следил за этим процессом с большим интересом. Люди, ещё час назад старательно державшиеся рядом со своими, теперь менялись местами, наклонялись через стол, просили передать бутылку и обнаруживали всё новые причины продолжить разговор. Анфиса тоже это заметила. Она несколько раз поворачивалась к Иллариону Петровичу, и к концу обеда они уже гораздо реже следили за тем, кто сидит с кем.
После стола гостей стало труднее разделить даже теоретически. Освободили большую гостиную. Музыканты, которых до этого было слышно из соседней комнаты, заняли своё место, и начались танцы. Первые пары ещё составлялись с некоторой осторожностью. Неретинские приглашали знакомых дам, хлудовские молодые люди держались возле своих. Однако музыка действовала быстрее семейной дипломатии. Уже через несколько танцев купеческая барышня прошла по гостиной с молодым Неретинским, один из офицеров увёл танцевать родственницу Парамона Ильича, а следом окончательно перемешались и остальные.
К этому времени Илларион Петрович заметно оживился. Анфиса тоже перестала всё время оглядываться на родню. Люди теперь разговаривали друг с другом без посредников, смеялись над одними историями и спорили уже по причинам, совершенно не связанным с происхождением.
Я тоже попал в оборот. Сначала меня знали преимущественно Неретинские и Хлудовы. Через несколько часов выяснилось, что меня захотели узнать все остальные. Вопросы начинались с типографии, быстро переходили к Америке, а оттуда уже выбраться было почти невозможно. Пять лет моей официальной американской биографии представляли собой неисчерпаемый общественный ресурс. Любой новый слушатель считал, что предыдущие наверняка забыли спросить о самом интересном. Мне пришлось рассказывать. Потом ещё раз.
К вечеру я окончательно понял преимущество Сабурова: он хотя бы действительно помнил свои приключения и мог свободно увеличивать их количество по мере необходимости. Мне приходилось обращаться с собственной американской жизнью осторожнее. Она была достаточно подробной, чтобы её пересказывать, и достаточно чужой, чтобы однажды самому запутаться в собственных показаниях.
За несколько часов я успел побывать в американских городах, которые полагалось знать Алексею Ветрову, обсудить дороги, торговлю, газеты, пароходы и местные нравы. Меня несколько раз просили рассказать о людях, которых я якобы встречал, и тут приходилось особенно внимательно выбирать подробности. К счастью, слушатели интересовались Америкой значительно меньше, чем собственным представлением об Америке. Стоило дать им правильное направление, дальше разговор прекрасно ехал сам.
После полуночи свадьба окончательно перестала напоминать встречу двух семей. В одной комнате танцевали, в другой играли в карты, возле стола продолжали пить за молодых, а в коридорах люди разговаривали уже небольшими компаниями, состав которых менялся каждые несколько минут. Парамон Ильич давно перестал следить только за своими родственниками и теперь появлялся во всех комнатах по очереди. Илларион Петрович принимал поздравления уже без прежней настороженности. Анфиса несколько раз танцевала, потом сидела среди дам, где рядом с ней оказались и Неретинские, и Хлудовы.
Я потерял счёт времени после очередного рассказа об Америке. К тому моменту горло уже першило, вино начало казаться гораздо крепче, чем в начале вечера. Один рассказ закончился, меня тут же перехватывали в другой комнате, и пришлось начинать следующий. К двум часам ночи моя американская биография заметно выросла в объёме, хотя я очень старался этого не допускать.
Оставаться ночевать у Неретинских мне предлагали без слов: комнаты были приготовлены, слуги продолжали носить вещи, часть приезжей родни уже явно собиралась провести ночь здесь. Именно поэтому я решил ехать домой. Дом и без меня был набит родственниками до состояния, при котором ещё один княжеский сын легко превращался в предмет мебели.
На улице холодный воздух немного помог. Я сел в экипаж, откинулся на спинку и почти сразу обнаружил, что сидеть с закрытыми глазами значительно удобнее. Домой я вернулся примерно в том же состоянии, в каком обычно возвращался после вечеров с офицерами: ноги работали самостоятельно, голова предпочитала лишних движений не совершать, а лестница до комнаты оказалась длиннее, чем я помнил.
В прихожей я снял пальто со второй попытки. Перчатки положил на стол, потом обнаружил одну из них на полу и решил, что до утра она вполне может оставаться там. С фраком справился успешнее. Воды выпил сразу два стакана. Горло першило так, будто всю дорогу домой я продолжал рассказывать об Америке. Я лёг поздно. Дом уже затих, типография внизу тоже молчала. За стеной ничего не происходило, никто не требовал рассказать про американские железные дороги, нравы или выборы.
Вода из кувшина утром оказалась слишком холодной, ворот рубашки — слишком тесным, а лестница вниз имела явный избыток ступеней. После вчерашнего вина во рту оставался неприятный привкус, голова отзывалась на резкие движения, и даже горло сохранило память о моих американских приключениях. Я выпил чаю, съел почти весь поданный завтрак и только после этого спустился в типографию.
В мастерской уже работали. Пахло привычно: краской и бумагой — запах вина я не почувствовал, хотя ночью во снах он меня преследовал. Стук пресса отдавался в голове несколько сильнее, чем ему полагалось, поэтому я поздоровался с работниками и поспешно прошёл в контору.