Потому что мужик, лежащий носом в навоз, никогда не скажет мне, где у него подгнивают стропила. А мужик, который спорит со мной до хрипоты из-за уклона канавы, — скажет. Мне нужны были вторые.
— Встать, — сказал я.
Орать не пришлось. В этой мёртвой тишине обычный голос прозвучал как выстрел.
Никто не шелохнулся.
Старосту я нашёл глазами сразу. Не по кафтану — по тому, как люди легли вокруг него, оставив небольшой пятачок для разговора. Сухой, жилистый мужик под полтинник, с натруженными лапами каменщика.
— Ты. Встань и подойди.
Он поднял голову, будто она была из чугуна.
— Господин…
— На ноги встань, я сказал.
Поднимался он тяжело, коленки дрожали. Сделал три шага и опять начал складываться пополам.
Я перехватил его за плечо. Аккуратно, насколько позволяла моя нынешняя сила.
— Не за поклонами приехал. Людей подними. Мелочь — в первую очередь.
Вот это до него дошло. Он обернулся к бабам, бешено замахал руками, зашипел. Народ начал нехотя выполнять из пыли, утирая лбы рукавами.
Один шкет лет пяти так и остался лежать пузом в колее — соседи повскакали, а его дёрнуть забыли. Я подошёл, присел на корточки и просто поднял его за шиворот, как котёнка. Поправил рубаху.
Пацан уставился на меня круглыми глазами. Страха не было, была чистая обида: пришёл какой-то большой дядька и испортил такую хорошую игру в прятки.
— Мордой в грязи не лежат, — сказал я ему, щёлкнув по носу. — Запомнил? Там не кормят.
Он закивал так часто, что чуть шапка не слетела.
— Свободен.
Я вернулся к старосте.
— К делу. Корм для тягла. Сколько сможешь отсыпать, чтоб твои до зимы без сухарей не остались?
Он моргнул, переваривая это «без ущерба для себя», впервые рискнул посмотреть мне не в сапоги, а в глаза. Покосился на обоз, прикинул упряжных. И пересилил-таки страх — выдал честное, а не угодническое:
— Две телеги сена дадим, господин. Овса… ну, мешка три. Больше никак, погорим.
— Ихара, бери половину сена и два мешка. Хватит, — распорядился я. И повернулся обратно к мужику, пока тот не рассыпался в благодарностях: — Лучше проведи моих по тракту. Покажи, где насыпь ползёт после дождей. Где лужа стоит.
Вот теперь староста понял, куда девать руки и голос. Закрутился, крикнул двоих парней с мерными дощечками.
Караван снялся через полчаса. Уже на выезде из долины я оглянулся. Староста стоял у обочины и костылём тыкал в низину, костеря двоих плотников. Те орали в ответ, размахивая руками.
Вот это — дело. Это куда лучше поклонов. Такое уже можно оставлять жить.
///
Старосту одиннадцатого узла ломали прямо посреди площади, у поленницы.
Не сразу, конечно. Сперва дед пытался что-то мычать про устав и подати, но рядовой просто сунул ему рукоятью меча под дых, и разговор сразу пошёл бодрее. Скамья у пакгауза валялась расколотая. Навес амбара просел — мужики плечом вышибли опорный столб.
— Кто ставил эти светящиеся камни? — повторил Кудо, лениво ковыряя в зубах щепкой.