В проёме входной двери стоял чёрный скособоченный силуэт. Он слегка пошатывался и издавал тихие утробные звуки. Нелюдь… Похоже, кое-кто всё-таки пережил зачистку дронами. До него было метров пять, но он, кажется, меня не замечал. Может быть, почуял что-то, добрался до крыльца по запаху, но теперь потерял след?
Силуэт качнулся, хрипло зарычал и сделал шаг вперёд. Я отпрянула от выхода в коридор, отвела монтировку в сторону и приготовилась к встрече. Прошаркав по доскам, оборванный монстр ввалился в спальню — и я со всей силы всадила железо ему в висок. Раздался звук — глухой, влажный хруст, — тело сложилось пополам, рухнуло, и всё стихло.
Замерев, я превратилась в слух. Снаружи шелестела куцая листва, тёрлась о дощатую стену, где-то на чердаке легонько подвывал ветер.
«Только бы снаружи никого не было…»
Поправив пистолет за поясом, я прокралась через тёмный коридор и скользнула на крыльцо. На улице не было ни души — лишь пустынная проезжая часть серела во мгле, да распластался мертвец на той стороне дороги. Было уже темно, однако далеко в вышине висел Арденум, заливая скелеты домов и траурный асфальт улиц мертвенно-голубоватым призрачным сиянием…
Здраво решив держаться подальше от середины дороги, я пошла по обочине, по самому её краю, стараясь по возможности прятаться в тени деревьев. Улочка вела меня вперёд, к перекрёстку, посреди которого стоял брошенный седан с открытым багажником. Словно пантера в ночи, вжимаясь в тени, я добралась до угла и затаила дыхание, вбирая в себя каждый звук, каждый шорох.
Кто-то брёл вдали по поперечной улице. Один силуэт… Нет, два. Они просто ковыляли, выписывая зигзаги, словно маятники, соскочившие с оси — слева направо, справа налево… Остановились. Один исчез в придорожных кустах, а другой постоял немного и побрёл дальше — прочь от меня. Движемся вперёд, трусцой, через перекрёсток, вдоль по улице… Молниеносный тихий бросок — и я затаилась в кустах на другой стороне дороги. Оглянулась — никого. Можно идти…
«Совсем одна. Блуждаешь по выжженной пустоши и безмолвно взываешь к ночи, но ответа нет — даже ветер стих…»
Я двигалась сквозь посёлок под названием «Спинетта», один за другим преодолевая перекрёстки. Завидев впереди бесцельно бродящих заражённых, я ныряла в ближайшие кусты и по широкой дуге, крадучись, обходила мертвецов дворами.
Похоже, ночью их прыть заметно утихала, они вели себя как сомнамбулы, спали на ходу, никак на меня не реагируя. По крайней мере, пока я к ним не приближалась. Возможно, они очень плохо видят в темноте — ведь их глаза залиты кровью полопавшихся капилляров. Или… чем-то иным… В любом случае, ночью передвигаться по улицам оказалось относительно безопасно. И далеко не в последнюю очередь потому, что львиная доля мертвецов в этом городке была выкошена авианалётом…
Я превратилась в один сплошной слух, в зрение, в крадущуюся тень. Потеряла счёт минутам и перестала замечать дома и перекрёстки. Спустя какое-то время посёлок оборвался, асфальт сузился до двухполоски и упёрся в стену тьмы, а дома закончились, отступили, сдав позиции безымянной степи. И в этот момент справа, на третьем этаже большого дома на самой окраине мелькнул тусклый, едва заметный свет. Я присела на корточки у деревянной оградки и стала наблюдать.
То появляясь, то пропадая, робкий свет мерцал в окне башенки, венчавшей дом с массивным крыльцом и верандой при входе. Рядом с башенкой торчала кирпичная труба, окна первого этажа были зарешёчены и закрыты изнутри чем-то очень плотным — ни единой щёлочки не было, ни одной дырочки, — так что дом производил впечатление нежилого.
Я поднялась. Не отрывая взгляда от окошка на третьем этаже, пересекла улицу по диагонали, в сторону крыльца. Каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом, и на середине моего пути свет в башенке погас. За стеклом мелькнула чёрная тень, и серым полотном окно загородила занавеска.
Меня заметили. В доме уже знали обо мне — я чувствовала кожей чей-то напряжённый взгляд. Впрочем, меня могли принять за мертвеца и затаиться, как наверняка уже делали многократно. Меня беспокоило лишь одно — только бы по мне не стали стрелять…
Вот и крыльцо — высокое, основательное. Дом — крепость из красного кирпича. На оградке стояли цветочные клумбы — земля была совсем сухая, разноцветные увядшие лепестки скукожились, как сгоревшие мотыльки, и уже вот-вот собирались опадать. В углу, под вьюном, стояла деревянная скамья. Посреди крыльца возвышалась мощная стальная дверь с глазком, а узкие витражные окошки по бокам были забраны сантиметровыми решётками.
Сделав глубокий вдох, я постучала костяшками мехапротеза по двери. Звук был звонкий, хорошо слышный и снаружи, и внутри.
Тишина. Такая густая, что в ушах начинало звенеть… и сквозь этот звон я почти слышала чьё-то частое дыхание за дверью.
Ещё пара ударов — вновь безответных…
Постояв у двери, я отошла и присела на ступеньки, и тут же прошедший опустошительный день дал о себе знать — заныли все мышцы тела — плеч, живота, бёдер, шеи. Подкатило голодное изнеможение.
— Пожалуйста, уходите, — раздался приглушённый голос на чистейшем русском языке.
Детский. Девичий. И после паузы, ровным, без дрожи тоном она добавила:
— Или я позову папу. У него есть ружьё.
— Я не могу, мне некуда идти, — честно ответила я. Чуть помедлила и попросила: — Да, позови родителей, пожалуйста.
В ответ — молчание. Девочка не ушла. Она стояла за дверью и водила тонкими пальчиками по кожаной обивке — вверх-вниз, вверх-вниз…
Откуда я это знала? Скрип кожи, едва слышный сквозь сталь… Я почти слышала его, почти чувствовала, а воображение дорисовывало картину.
— Ты одна в доме? — спросила я, и вновь молчание было мне ответом…
Минуты тянулись, как смола. Арденум постепенно переползал с одной стороны улицы на другую, а я легла на спину, на доски, подложив под голову руку, и прислушивалась к пустоте внутри. Мысли окончательно разбежались, оставив после себя лишь свинцовую усталость в пустой голове.
— Вы хороший человек? — тихо спросил голос из-за двери, и я поперхнулась от неожиданности. — Вы русская, но папа сказал — открывать дверь можно только хорошим людям.
Прокашлявшись, я замерла и вслушалась в окружающий мир — где-то в кустах трещал сверчок. Только сейчас, отвлёкшись от биения собственного сердца, я это заметила.
— Я не знаю, — сказала я наконец. — Откровенно говоря, я совершила ужасно много плохих поступков… Я не могу сказать, что я хороший человек. О таких вещах можно судить только со стороны.