В лазарет вчера поступили несколько ребят с переутомлением и тепловым ударом после работ под открытым солнцем, и им требовался уход. К счастью, доктор оказался в своём кабинете — он как раз раздавал указания подопечным.
… — Влажный компресс на лоб каждые полчаса. И воды — понемногу, чтобы не было интоксикации. Всё ясно?
— Так точно, доктор, — нестройным хором отозвались ребята.
— Свободны.
Мимо прошли дежурные по лазарету в больничных халатах — два мальчика и девочка из старшей группы — и направились к лестнице на второй этаж. Доктор разбирался с бумагами на столе.
— Извините, доктор Хадсон, есть минутка? — спросила я.
— А, это ты, воровская душа, — протянул он, не отрываясь от бумаг. — Кажется, я запретил тебе появляться в моём кабинете. Или нет? Что-то не помню…
Голос его звучал утомлённо, но без злобы. Решимость боролась во мне со стыдом и желанием скрыться прочь с его глаз, но наконец я переборола себя и отчеканила:
— Да, запретили. Но я сейчас кое-что расскажу. Вы должны мне поверить… И пообещайте, что никому не расскажете.
— Кому это «никому»? — Он наконец посмотрел на меня, и в его воспалённых глазах я увидела не раздражение, а накопленную усталость. — О чём речь? Давай ближе к сути, я спешу. У меня приём в полевом госпитале через час.
Я сделала глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, и выпалила:
— Директор хочет сдать интернат бандитам. Завтра. Наверное.
— Что за вздор? — Рука его непроизвольно сжалась, сминая бумагу. — Откуда такие фантазии?
— Старшие ребята обсуждали это между собой. И… Я случайно услышала их разговор. Готовится что-то нехорошее.
— Я советую тебе не забивать голову ерундой, — вздохнув, пробормотал врач. — Возвращайся к своим делам.
— Почему вы мне не верите?
— Потому что этого не может быть, — отрезал Хадсон. — Никто на такое не пойдёт, и тем более — Травиани. Он, конечно, жулик, но не самоубийца. За одну только мысль об этом Комендатура сделает из него решето.
— А если я не фантазирую? — Голос мой дрогнул. — Что тогда? Что будет с нами?
Хадсон замер, потирая переносицу. В тишине было слышно, как за окном каркает птица.
— Если даже предположить, что ты права… — Он произнёс это слово с невероятным усилием. — Здесь должны быть замешаны очень большие деньги или власть. Травиани, конечно, жадный и ушлый тип, но не до такой же степени, чтобы так рисковать собой без гарантий… Кстати, а почему ты пришла именно ко мне? Может, мне вообще стоит отправить тебя в карцер? Я ведь так и не сделал этого после твоего фокуса с лекарствами.
Я покачала головой, чувствуя, как подкашиваются колени.
— Вы… вы же врач и давали клятву. Не навредить… Вы производите впечатление порядочного человека. — При этих словах он едва заметно хмыкнул. — А ещё — мне больше не к кому обратиться. Охрана, старшие ребята… Кажется, они все кормятся с рук директора, и я никому не могу верить.
Хадсон тяжело вздохнул и поджал губы, обдумывая услышанное.
— Слушай меня внимательно. Мой тебе совет — не нагнетай обстановку и не носись наперевес с этими идеями. Никаких разговоров, намёков… ни с кем и никому, понимаешь? Сейчас я должен уехать, меня ждут в полевом госпитале. Вернусь, скорее всего, завтра к вечеру, поэтому у тебя будет время подумать над своими фантазиями.
Хадсон открыл ящик стола, вытащил оттуда серую папку, щёлкнул замком, подобрал ключи со столешницы и жестом предложил мне покинуть кабинет.
— А теперь иди. У тебя смена через десять минут.
Я вышла из кабинета, чувствуя, как гнев и отчаяние сжимают горло. Он вышел следом, запер дверь, решительным шагом проследовал в дверной проём центрального выхода под солнечные лучи и скрылся за углом.
Стоя в пустом коридоре, я ощущала беспомощность. Что мне оставалось? Догнать, кричать и бить его на виду у всего интерната? Чушь, конечно… Что же можно предпринять?
И вдруг краем глаза я заметила движение в стороне. Повернув голову, я встретилась взглядом с одной из дежурных по лазарету. Эвелин из старшей группы стояла у самой лестницы на второй этаж, облокотившись спиной на поручень и скрестив руки, и сверлила меня тяжёлым, изучающим взглядом из-под бровей.
По спине побежали мурашки. Неужели она всё слышала? Неужели она тоже замешана во всём этом? Стараясь унять дрожь в коленях, я проковыляла наружу. Завтрак был безнадёжно упущен, поэтому я отправилась прямо в цех. Почти бегом. Туда, где были другие люди, где гул машин и голосов мог заглушить навязчивую мысль: а что, если мы уже обречены?