Доиграв третью и самую долгую партию вничью и отложив шахматы в сторону, старики принялись горячо рассуждать на тему преходящей писательской славы, короткого века знаменитых авторов и их непростой судьбы. О том, как всенародная любовь с лёгкой руки правящей верхушки перечёркивается, а книги изымаются и отправляются под замóк, а то и в костёр. В памяти почему-то всплыло круглое лицо счетовода Кацмана и горы конторских книг, которыми он обкладывался в своей каморке…
От пользы и недостатков государственной цензуры старики перешли к преимуществам одного политического строя над другим, а я по большей части молчала, попивая кофе — самый обычный, который заварила сама, — отчаявшись уже уследить за потоком сознания пенсионеров. Время плавно и едва заметно текло ленивой рекой…
Резко и неожиданно из репродукторов раздался механический голос Надюши:
— Внимание экипажу! Расчётное время прибытия к точке: десять минут. Членам команды — занять свои места.
— Ну что, дети, двигаем в рубку? — радостно воскликнул дядя Ваня. — Профессор, сейчас вам выпадет уникальная возможность насладиться видом гиперпространственной калитки прямо из кабины!
С этими словами он развернул корпус и покатился к выходу из кают-компании. Марк отправился к себе, чтобы проверить снаряжение, а мы с профессором последовали за дядей Ваней и, миновав длинный коридор, оказались на корабельном мостике. Три глубоких сиденья возвышались посреди кабины, на штурвальных колонках в полумраке светились сенсорные дисплеи. На широкой панели под обтекателем перемигивались разноцветными лампочками приборы.
Рассечённое надвое огромное панорамное окно открывало вид на космический театр. В центре сцены, на фоне золотистого свечения окружающих туманностей, висели два гигантских объекта. Голубоватый овал гиперпространственных Врат оттенял собой огненно-красный шар Омеги Волос Вероники — звезды, вокруг которой со скоростью сто тридцать тысяч километров в час обращалась Джангала.
Отсюда обе громадины казались одного размера — с грецкий орех, но это была оптическая иллюзия — Врата отстояли от звезды на расстоянии почти сорока миллионов километров и были «подвешены» над условным северным полюсом Омеги, питаясь энергией напрямую от звезды. Сейчас наш корабль «доруливал» маневровыми двигателями, чтобы разместиться на линии входа во Врата, параллельной диску вращения планет вокруг звезды.
Вопреки ожиданиям, поток громоздких грузовых кораблей был невелик — сказывались выходные дни на Земле, под ритмы которой традиционно подстраивались другие планеты Сектора. Зато пассажирские чартеры, переполненные туристами выходного дня, не знали отдыха — и шли они преимущественно на курортную Циконию.
Все шесть Врат в шести звёздных системах Сектора с самого своего возведения работали одинаково. На выход корабли выпускались каждые две минуты, и каждый корабль, проходящий сквозь врата, пропадал из нашего трёхмерного пространства до того момента, когда габариты выхода позволят безопасно вписать в конструкцию все машины из «переданной» порции, исключая столкновение. Одну порцию каждые сто двадцать секунд. В зависимости от очереди ожидание могло составлять часы, и никто не знал, где всё это время пропадают исчезнувшие в гиперпространстве суда, но для экипажа переход происходил мгновенно…
Всполохи корабельного защитного поля радужными разводами прокатывались за толстым стеклом, и я мысленно поблагодарила предусмотрительного дядю Ваню, который в одиночку держал все системы «Виатора» в идеальном состоянии. Сейчас температура за бортом составляла шесть сотен градусов, и я почти физически ощущала напряжение от того, что меня от неё отделяет всего лишь пара метров.
Тишину нарушил голос Надюши:
— Постановка на вектор входа произведена… Сопряжение с координатором Врат произведено. Место в очереди: тридцать девять. Время до входа: тринадцать минут… Корректировка курса произведена. Отклонений — нет. Угрозы столкновения — нет.
В воцарившемся снова спокойствии под ровное гудение двигателя Мэттлок неподвижно стоял и глядел вперёд, в овал Врат. Он непроизвольно вцепился руками в спинку сиденья, костяшки его пальцев побелели. Сквозь полупрозрачную навигационную проекцию я напряжённо оглядывала пространство по бокам, приготовившись, если что, схватить штурвал для экстренного манёвра.
Чуть правее и впереди показался ребристый грязно-серый бок межзвёздного тягача с огромным белым числом «07» почти во весь борт. Он двигался немного быстрее нас, и вслед за ним на пространство справа наплывал контур громадного орбитального грузового модуля, который был больше самого тягача в несколько раз. Интересно, что везут? Груз редкозёмов? А может быть, наливное топливо? Вполне могло быть, ведь на Земле уже почти исчерпали нефть, но отказаться от двигателей внутреннего сгорания полностью так и не смогли. И эта машина, определённо, будет проходить через Врата в одиночку — уж слишком жирная…
«Семёрка. Счастливое число», — подумалось мне. Я не очень-то верила в символы, но во мне мерцала робкая надежда, что на этот раз у нас всё получится, и уж вторую часть артефакта мы точно не упустим. Главное — не терять время, действовать быстро, решительно и нагло.
— Внимание экипажу, — сообщила Надюша. — «Виатор» определён в седьмой цикл. Время до входа: десять минут…
Два на семь — итого четырнадцать минут. Когда мы появимся на той стороне, Вселенная станет как минимум на четырнадцать минут старше нас.
Впереди полыхнула вспышка — с той стороны овального пузыря появилось звено звездолётов, прибывших из других систем. Сложно представить, насколько ярким был этот всполох, если даже после того, как корабельный защитный экран отфильтровал и приглушил свет, у меня рябило в глазах. Я зажмурилась несколько раз — перед глазами, постепенно растворяясь, плыли белые точки…
Через считанные минуты мы преодолеем расстояние и время и окажемся за многие парсеки отсюда — странная разношёрстная компания в поисках наживы. А может быть, не только наживы, но чего-то большего? Я покосилась на Мэттлока, которому недавно открылась, словно старому знакомому. Стоило ли рассказывать ему о сокровенном? Почему я вдруг решила довериться человеку, которого вижу в первый раз в жизни? Эмоции, обстановка… Или, может быть, он напоминал дедушку, которого мне так не хватало?
Профессор вдруг тихо произнёс:
— Не волнуйтесь, Лиза, ваша история в надёжных руках.
В этот момент у меня похолодело внутри — я никак не могла привыкнуть к тому, что он читает мои мысли. А старик скрипуче продолжал:
— Сейчас вы чувствуете ветер обстоятельств, ощущаете его присутствие. Тот самый ветер, который несёт наше утлое судно по жизненному пути, кидает из стороны в сторону. Если бы мы были полноправными владельцами своей жизни, сами могли выстраивать её по своему усмотрению… Так ведь не можем, лишь обстоятельства толкают нас к переменам. Судьба, если угодно. Впрочем, я стал верить в неё только после того, как разуверился во всём остальном.
Судьба… О ней говорил старый хитрый телепат, который заранее предвидел наше появление и уже наверняка просчитал всё на сотню ходов вперёд. В его руках, на одной из которых он машинально потирал тусклое обручальное кольцо, было его собственное будущее, которое он мог лепить на ходу, сверяясь с будущим мира в поисках нужного ему результата.
— Я не верю в судьбу, профессор, — возразила я. — Единственная судьба, которая у нас есть — это та, что мы творим самостоятельно. Вы же сами приняли решение отправиться с нами. Не судьба или обстоятельства, а лично вы.
— Ничего этого не было бы, если бы вы не прилетели. И вы бы не прилетели, если бы не налёт на музей. И далее, и далее, до самого сотворения мира через взлёты и падения, радость, боль и ошибки…
— Кстати, об ошибках — я ошиблась тогда и перепутала ампулы. — Я вспомнила наш недавний разговор о событиях в интернате, пока мы коротали время, поднимаясь сквозь атмосферу Джангалы. — Не знаю, что было в тех ампулах, которые я украла в лазарете, но это было точно не то, что нужно. Об этом стало известно только через два дня, и тогда же Хадсон понял, что его регулярно обносят. Понял это по осколкам разбитого пузырька с хлоридом натрия в мусорном ведре, из-за чего и решил провести ревизию.
— И это привело к последствиям, — произнёс профессор будто бы себе самому.
— Не могло не привести, — кивнула я. — Я оказалась далеко не первой, но сразу после меня все седативные спрятали в главный корпус под замок. А доступ к нему остался только у Хадсона и Травиани… — На меня вновь накатывали пенные волны воспоминаний. — Знаете, профессор, всё это заставило меня принять жестокость как неизбежность. Пока есть болевые клетки, будет и жестокость. Но она не напрасна только в одном случае — когда ею наводится справедливость.