— Я знаю ещё пару человек, — пробормотала я, наблюдая за редкой сеткой траекторий спутников на голограмме. — Но на них я вышла в своё время именно через него. Все дороги вели или к нему, или от него. От этих людей, впрочем, в нашем деле будет мало толку…
В Москве я всё-таки простудилась. Глаза были словно забиты песком, все кости ломило, а тело умоляло меня вернуться обратно в каюту, лечь в лёжку и забыться ещё на недельку-другую.
— Значит, все яйца лежат в одной корзине, — скептически заметила Диана. — А если точнее — то всего лишь одно яйцо, да и то — битое… Что ж, план так себе, но это лучше, чем ничего. Ткни-ка пальцем, где нам лучше садиться.
Отыскав на голограмме Олиналу, я сместила карту и указала на меловой карьер, овальным пятном выделявшийся на бронзоватой холмистой степи, точно высверленное зубное «дупло».
— Здесь. Мне понадобится быстрый транспорт и деньги… — заметила я и не сдержалась: — Апчхи!
— И что-нибудь от простуды. Ближайший космопорт в тысяче километров… — Бросив взгляд на мерцающую отметку, Диана скомандовала: — Автопилот, применить новое место назначения. Райкер, предупредите центральную диспетчерскую, чтобы не волновались — сядем в стороне от их площадок.
— Есть! — отозвался штурман-навигатор из тёмного угла.
Повернувшись ко мне, Юмашева распорядилась:
— За деньгами и транспортом обратись к Оливеру. Сколько человек выделить тебе в помощь?
Я замотала головой:
— Нет, я должна быть одна. Альберт не общается с незнакомыми людьми, он очень осторожен. Я не уверена даже, что он захочет общаться со мной.
Зелёные глаза капитана буравили меня, испытующие и жёсткие.
— Так. Если отправишься одна — где гарантии, что ты не решишь бросить задание и выйти из игры?
— Какие ещё гарантии? — Я лишь развела руками. — Нет их и быть не может.
Юмашева секунду молчала, а потом уголок её рта дрогнул.
— Обезоруживающая откровенность. — сказала она. — Не сомневалась в том, что тебе можно доверять. Но, серьезно, если понадобится подмога, дай знать. Мы будем слушать частоту твоего коммуникатора.
— Договорились. Чуть что — буду кричать изо всех сил…
Я рассудила, что привлекать лишнее внимание к кораблю не стоит, поэтому выбрала уже знакомую безлюдную площадку, и через несколько часов «Фидес» приземлился на границе старого карьера недалеко от того самого места, где я когда-то поднялась на трап «Виатора».
Оливер заблаговременно и по заоблачной цене вызвал глайдер шеринговой компании, и машина, сверкая чистым отполированным металлом, уже ждала неподалёку от места посадки.
Войдя на Пирос через ту же «дверь», из которой когда-то вышла, я вдыхала знакомый сухой воздух с едва уловимым привкусом ячменя и испытывала смешанные чувства. Первый внутренний подъём при виде родных мест сменялся волнением. Слишком долгая разлука отчуждает, всё вокруг было знакомо и одновременно изменилось до неузнаваемости. Я чувствовала себя так, будто вынужденно вернулась в детдом навестить давно брошенного сироту — эти вспаханные поля, ветхие деревянные заборы, разбитые дороги и жухлую, почти оранжевую траву…
Приняв ударную дозу антигриппина, я подняла аэромобиль в небо над рыжей степью, напоминавшей выгоревшую на солнце шкуру какого-то гигантского зверя. Шкуру покрывали кустарники и редкие рощицы приземистых деревьев. Внизу серыми пятнами, будто струпья, проступали брошенные плиты, бетонные трубы и проржавевшие бытовки с пустыми глазницами окон. Змеились заросшие травой колеи — старые шрамы, ведущие от карьера к далёкой цивилизации…
Я вспоминала последние дни, словно наскоро слепленный разноцветный пластилиновый ком. Грязный, заснеженный город остался далеко позади, в нескольких световых годах отсюда, и столь резкий скачок из какофонии мегаполиса в оглушительную тишину Пироса вызывал оторопь. Буквально вчера я барахталась в водовороте, из которого, казалось, нет выхода. А теперь понимала простую и странную истину: выход из лабиринта всегда находится там же, где и вход. Нужно лишь развернуться.
Вскоре на горизонте показалась двухполоска, ведущая на Олиналу. Чёрное полотно казалось идеально гладким, свежим, как только что застывшая смола. И я знала, почему — жаркая Мю Льва, скрытая сейчас за монотонной сливочно-белой дымкой, плавила, размягчала асфальт, который покрывался трещинами и вдавлинами. Дорога была вечным пациентом — её заливали, она разрушалась, её срезали и заливали снова. Цикл бесконечного обновления, который кормил целую цепочку людей. Гораздо выгоднее было лечить симптомы, чем единожды исцелить болезнь — и потому современные технологии с их углеродными примесями и регенерирующими нитями были вредны для бизнеса, построенного на тлении…
Впрочем, после московской городской суеты, трёхмерной лихорадки с роями автомобилей, висевших в воздухе жужжащими облаками, здесь царила буквально пустота. Асфальтовая артерия, тянувшаяся к горизонту, была почти безжизненна, и лишь изредка по ней проползали, как цветные жуки, одинокие машины. Я же двигалась на высоте двухсот метров в стороне от дороги.
До Олиналы оставалось около сотни километров, но моя промежуточная цель располагалась намного ближе. Итогом борьбы неуверенности с ностальгией стал крюк на юг, к старому дому дяди Алехандро. Я просто не могла туда не заехать. Это было не решение, а тяготение — тихое притяжение давно остывшей звезды, на орбите которой когда-то вращалась часть моей жизни…
Через некоторое время впереди показались знакомые поля, заросшие густым тёмно-зелёным сорняком, заброшенная просёлочная дорога с тянувшимся вдоль неё деревянным забором и одинокий грязно-серый двухэтажный домик рядом с куцей древесной рощей. Скромный коттедж семьи Сантино, брошенный без присмотра, медленно таял посреди неумолимо побеждающей природы.
Машина описала круг почёта окрест рощи и опустилась в пыль прямо перед крыльцом. Антигравы потухли, дверь поднялась, и в лицо мне ударил порывистый ветер, месяцами подметавший бесхозную придомовую дорожку, волокущий дисперсную песчаную позёмку мимо деревянного крыльца, через поле и дальше, далеко-далеко на запад, где она наконец оседала на каменистом берегу мёртвого моря Тантала…
Я спрыгнула на песок. Дом опустевшей громадой возвышался надо мной, а на втором этаже на ветру одиноким крылом свалившейся с небес птицы хлопала деревянная ставня. В стороне скрипел ветряк, его подклинившее колесо дёргалось с каждым порывом, словно повешенный, пытающийся сделать последний вдох. Оно силилось пуститься в бесконечный пляс по кругу, но не могло — время и пыль делали своё дело, разлагая металл и забивая подшипники грязью.
Я вдруг мельком подумала о той волшебной силе, что создаёт человек одним только своим присутствием. Ветряк долгие годы работал, не нуждаясь в ремонте, крутился, скрипуче разворачивал свою голову то на запад, то на восток, но стоило людям уйти отсюда — он словно почувствовал, что его бросили. Он принял свою судьбу, понурился и прекратил движение.
Входная дверь и окна первого этажа были заколочены, а окна второго — забраны в плотные ставни. Дом стоял, отвернувшись от меня, и в его глухой тишине читалась застарелая обида, но меня тянуло побыть рядом с ним. Какая-то частичка души цеплялась за прошлое и отчаянно искала во всём этом запустении жизнь, что царила тут раньше…