В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Водку лакаить где-нибудь, а я вот... ищу, ищу... и, куды девать себя, не знаю.

— Может, он у этого проходимца сектанта Почушкина?

— Не проходимец он, не проходимец! — закричала Мария. — Все вы и ногтя его не стоите...

Хотела Надежда Ивановна сказать: а иди ты к черту от меня вместе с твоим сектантом, но остепенила себя. Сняла с Марии платок.

— Гостья у меня дорогая, по рюмочке выпили с ней, хочешь, угощу?

— Тьфу тебя, сила нечистая! — воспротивилась Мария соблазну. Потом по-лисьи, хитро-прехитро оглянулась. — Дай хоть полрюмочки, ежели красненькое.

Выпила Мария полную рюмку, утерла губы темной рукой с запущенными ногтями.

— Светлана, ножницы! — приказала Надежда Ивановна. — Вон там, у зеркала. Сейчас я наведу ей маникюр.

— Прямо из суставов пальцы вывинчиваить, — жаловалась Мария, пока не очень противясь.

— Терпи, терпи, Мария. Женщина, чтобы со старостью бороться, такие муки адовые переносит! Ни один инквизитор таких пыток не придумал. Зато и награда ей — молодость при ней остается.

— Оно и правда... на тебя поглядеть да на меня — будто разница лет в тридцать.

— Ты же еще и сейчас красивая, Мария! Что такое сорок пять лет женщине? Тот самый возраст, когда говорят, что баба ягодка опять.

— Тебе-то хоть тридцать давай, а мои годочки уже и сам черт не угадаить.

— Я тебе в одну неделю, ну в месяц, если захочешь, твой законный возраст верну, только плюнь на Почушкина да не угождай Авдонину. Рабыню сделал из тебя.

— Такая доля моя. Не ублажи, так убежить, окаянный, к такой вольной солдатке, как ты. Вот и трясусь перед ним, каждый взгляд его перехватываю, не дай бог не так пойму, не то сделаю.

— Не тем ты держишь его. Ревновать окаянного заставь, пусть пудика два своего солидного весу от ревности спустит, шелковым станет.

Мария испуганно глянула на распахнутое окно.

— Слухаить где под окном. Убьеть, ей-богу, убьеть тебя за такие наущения, и меня заодно. Умолкни, Надюха, дай лучше еще рюмочку красненького, в животе чтой-то сладко горить. Ой, запью, как мой Сержант, все прахом пойдеть.

— Если выдержишь еще одну операцию, дам две рюмки и сама выпью с тобой. — Надежда Ивановна потянулась за флакончиком с красным лаком для ногтей.

Сначала Мария сидела неподвижно, будто на нее нашел столбняк; смотрела перепуганными глазами, как аккуратно мажет кисточкой ее ногти Калинкина, и, казалось, ждала, что вот-вот почувствует нестерпимую боль. Наконец очнулась. Вырвала руку, шарахнулась в прихожую, путаясь в длинной юбке. Схватила платок, ватник в охапку, бросилась в дверь.

Надежда Ивановна и Светлана минуту вслушивались, как ругалась на улице Мария, а потом расхохотались. И вдруг попритихли.

— Смеемся мы с тобой, а плакать надо, — сказала Надежда Ивановна, придерживая руку на горле.

Темно в доме Калинкиной. И хозяйка и гостья легли спать. Но попробуй уснуть, коль ночь эта для обеих исповедальная. Однако Надежда Ивановна оборвала свою исповедь на воспоминаниях о Михаиле. Вспоминать о Михаиле — это все равно что юность заново переживать. Но попробуй объяснить, что случилось с ней, с измученной вдовой, когда пришел в ее дом учитель Сергей Александрович Худяков, муж не муж и конечно же не просто квартирант...

Худяков любил Надежду Ивановну. Тихий, застенчивый, он чем-то, ну самую малость, в облике своем был похож на Михаила.

Неделю он жил в доме Калинкиной, а спать она ему велела в другой комнате. А по селу пересуды пошли, кое-кто с поздравлением лез, на свадьбу напрашивался. Надежда Ивановна ежилась внутренне, а взгляд ее отпугивал даже самых развязных балагуров, странный взгляд, укор в них, недоумение и мольба.

Часто наступление ночи Надежда Ивановна встречала со страхом, будто наплывало умственное помрачение. Слушала, как ходит, вздыхает в соседней комнате Худяков, и себя проклинала: «Изверг, а не женщина. Зачем же в дом человека пустила. С ума оба сойдем». Вставала с постели, включала свет, не вынося ночной тьмы. «Позвать его, что ли? Ну просто посидим, а там как получится, так и ладно...» Вот уже готова к двери подойти, с распущенными волосами, в рубашке. Ведь просто же, так просто дверь открыть и сказать... Впрочем, ничего говорить и не надо, посмотреть только...

«Господи, ну как на него посмотришь? Не он, не он, совсем же не он... — Надежда Ивановна по тяжкой привычке сжимала руку на горле, спрашивала себя: — Ну, понимаешь, что значит не он?» Опять ложилась в постель, не выключая свет: «Ладно, завтра. Все это произойдет завтра. А иначе скажу ему... иди, родной, уйди как можно дальше, уезжай из села. Прости меня, окаянную».

Приходила еще одна ночь, наступал новый приступ еще более глубокого помрачения. «Ну как я его позову? Вытолкаю несчастного из постели. Видит бог — вытолкаю и сама удушусь».

Наконец он сам стал перед ней. Когда дверь открыл, как подкрался — не услышала в полудреме. Из постели она его не вытолкала, вышло так, что он сам ушел. Страшно получилось. Когда дозволила ему лечь рядом, был он измучен, кажется, ни кровинки в лице. Засветился в первую минуту, беззащитный такой, все боялся жестом нечаянным оттолкнуть от себя. Что-то жалкое виделось в пугливости, в смущении, в чрезмерной осторожности его. Но только почувствовала губы его, руки и, кажется, закричала беззвучно: нет, это не он, совсем не он! И оглушила тем беззвучным криком Худякова так, что он застонал.

Надежде Ивановне было жалко Худякова, и в то же время она чувствовала, как возникает в ней глухая враждебность к этому человеку, похоже, он становился даже чем-то противным.