В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Новая Чукотка поэтично выписана в образе юного Гивэя. Страстно влюбленный в технику, он мечтает о той счастливой поре, когда сможет летать на самолете. И он добивается своего, становится крылатым человеком.

Уходящая, старая Чукотка красноречивее всего показана в образе шамана Тэкыля. Это не просто шарлатан, а злой фанатик, обреченный жизнью на глубокое одиночество. После неудавшегося покушения на Ковалева он явился в свою одинокую ярангу, сварил в котле над костром снадобье с мухомором, намазал этим снадобьем закопченных деревянных божков, принял его сам. Ни один раз проглатывал шаман кусочек мухомора, чтоб погрузиться в забытье. По поверью это означало, что он отправлялся временно в долину предков, к усопшим. На этот раз шаман уже не пришел в себя, умер у костра в глубоком одиночестве.

Зато новая Чукотка, подобно стремительному оленю, набирала разбег, вырываясь из тьмы, к солнцу. В этом точный поэтический ключ, которым служит заглавие романа — «Быстроногий олень».

Повесть «На севере дальнем» написана для школьников. Здесь целая галерея чукотских ребятишек. А характеры их Николай Елисеевич за семь лет работы учителем хорошо изучил. Сквозит в этой повести его глубокая любовь к чукотским детям. Повесть «На севере дальнем» тоже переведена на многие языки за рубежом и в наших республиках. По конкурсу Министерства просвещения СССР на лучшую книгу о детях повесть эта получила Первую премию.

Есть в романе «Быстроногий олень» такие строки: «Колокольчик, подвешенный к нарте, все звенел и звенел в морозной мгле, и чудилось, что это звенят серебряные копытца оленей, ударяясь о неумолимую твердь снежного наста: не раскололись бы копытца, не умолк бы серебряный звон».

Тревога, не раскололись бы копытца, не умолк бы серебряный звон, мнится мне, как-то неуловимо сопрягаются с той тревожной, заветной «морзянкой», о которой говорил в дневнике Николай Елисеевич.

Пробиваются эти особенные позывные с первой же страницы другого романа Николая Шундика — «Родник у березы». Живет в задумчивом шуме Уссурийской тайги, в поклике тоскующей кукушки, в неутомимой, страстной дроби дятла, в пронзительных вскриках желны тот таинственный обеспокой, который влечет человека не только в таежные дебри, но и в глубину собственных дум, где тоже не мудрено заблудиться, если не иметь такого компаса, как честное сердце, чистая совесть, ясный ум и здравый смысл.

Вот так погружается в глубокие думы один из героев романа «Родник у березы» Коломеец. «Все дальше уходил в тайгу Павел Степанович Коломеец. Порою присаживался на валежину, слушал, как тайга пробуждается. В такую минуту он мог не заметить изюбра, даже если бы тот застыл перед ним бронзовой глыбой и мог рассмотреть бесконечно многое в крохотной почке, в ее красной искорке, высеченной пригревающим солнцем. Что поделаешь — весна! Пора половодья не только вешних потоков, но и человеческих чувств, размышлений о жизни».

А толчок к напряженным размышлениям о жизни в этом романе, размышлениям, похожим на весеннее половодье, дал ХХ съезд нашей партии.

В центре романа два коммуниста: Корней Кленов и Никифор Чумак. Вышло так, что Корней Кленов был оклеветан и вырван из созидательной жизни нашего общества на двадцать лет.

Кленов и Чумак верные друзья. Ни тот, ни другой ни при каких обстоятельствах не изменяли своим убеждениям даже в самом малом. И как бы в магнитном поле этих двух замечательных людей проявляют себя все остальные герои: одни верят, что Кленов и Чумак как были друзьями, так и остались ими, другие боятся, что в этой дружбе непременно должна появиться трещина, а третьи хотели бы столкнуть их лбами, как лютых врагов.

Честный, однако растерявшийся хирург Панкуров с тревогой спрашивает у своего зятя, учителя Коломейца: «Как, по-твоему, встретятся Кленов и Чумак? Понимаешь ли ты хоть сотую долю этой огромной человеческой драмы! Они же кровью когда-то побратались, после пули из обреза! Они оба лежали на моем хирургическом столе. А потом... Что произошло потом и что должно произойти завтра, когда вернется Кленов? Ну что же ты молчишь?»

И в другом месте он с той же болью вопрошает:

«— Как это получилось? Где вы были раньше?

— Кто «вы»? — спросил Коломеец.

— Ну, извольте, могу сменить местоимение «Вы» и «Мы»! Слышите, — Мы! Устраивает?

— Это уже, конечно, лучше. — Заметив откровенно насмешливый взгляд тестя, Павел Степанович вспылил: — Не люблю тех, кто подыскивает себе удобную площадку стороннего наблюдателя вне времени, вне государства и чуть ли вообще вне планеты нашей. Взгромоздятся на эту площадку, встанут в позу обличителя и тычут оттуда пальцем, судя всех и вся! — Помолчав, добавил уже миролюбиво: — Хорошо, если такое случается с человеком честным, с вами, например, а вот если в такую позу становится демагог, злопыхатель...»

Хочу с полной определенностью заметить, что цель свою Николай Шундик в романе «Родник у березы» как раз видел в том, чтобы, как говорится, перебежать дорогу демагогам, злопыхателям, философски незрелым людям, проявившим свою неблаговидную прыть в так называемой переоценке ценностей. Иные из них тщились доказать, что в нашей жизни вообще не было никаких ценностей. Особенно настырно такие люди подступались к Кленовым, спекулируя на их тяжкой драме.

Незваным гостем появляется в доме Кленова разбитной Поляков. «Попросив разрешения снять пиджак, Поляков повесил его на спинку стула и, похлопывая скрещенными на груди руками по бицепсам, рельефно выступавшим сквозь голубую сорочку, посоветовал тоном человека, который не сомневался, что его здесь поймут и оценят.

— Прежде всего, я вас очень прошу с самого начала отбросить прочь ложную скромность. Поймите, перед вами стоят труднейшие задачи, вам предстоит драться. Я не хочу играть в прятки. Скажу прямо: имею прежде всего в виду товарища Чумака».

И когда Поляков уже слишком перехлестывает, пытаясь столкнуть друг с другом верных друзей, Кленов не выдерживает: «Один раз уже так было! Меня схватили за горло... А теперь, значит, Чумака?! По очереди...»

Нет, обида не замутила сознание настоящего коммуниста Кленова. Трудная жизнь, бесконечные схватки с недругами научили его безошибочно отличать друзей от врагов. Образ этот выписан Николаем Шундиком с особенной тщательностью и глубокой симпатией.

Вот мы видим Кленова незадолго перед арестом на бюро райкома партии, где карьерист Рубцов пытается с помощью Марцева раздавить его. Благо есть зацепка: Кленов защищает своего партизанского сподвижника Беспалова, человека с характером сложным и противоречивым. Ловок в своей сокрушительной демагогии троцкист Марцев.

«— Вы командиром, вожаком были тогда, когда за вас больше думала ваша винтовка, больше думала занесенная над врагом ваша сабля. Ваша тактика ограничивалась одним: раз японец — руби, — и Марцев с силой рубанул воображаемой саблей. — Если семеновец — руби!

Подымаясь, Кленов качнулся, нащупал сзади спинку своего стула, занес с замахом и осадил его перед собой. Затем ткнул в сторону Марцева пальцем, промолвил тем голосом, который называют простуженным, только застудила его сейчас ненависть:

— Винтовка, говоришь, за меня да за Беспалова думала? Сабля за нас думала? Так не бывает! Не бывает так! — повторил Кленов, не спуская с Марцева глаз, осатаневших от боли и ненависти. — Повидал бы ты, как рубил Савелий Беспалов; и не кого-нибудь, а чужеземца, не кого-нибудь, а беляка! А ты видел его, как он и сейчас на бандитов ходит? А вы... вот ты, Митин, да и... Марцев тоже, вы хоть раз рискнули залечь в засаду на бандитов? А вы бы попробовали! Узнали бы, как она, винтовочка-то, сможет ли она за вас сама поработать или тут еще сердце, вера твоя, любовь вот к этой земле потребуется!»

Случилось так, что перекрестились пути коммуниста Кленова и отъявленного врага советской власти Марцева там, на далеком севере, где обоих их называли врагами народа.

«Скрипит снег. Под ногами он белый, чуть подальше — голубой, а вдали — уже темно-синий. Сверху сыплется и сыплется колючая, как мелко битое стекло, изморозь. Впереди маячит темно-синяя гряда гор. И необузданный в своих причудах мираж — волшебник здешних бескрайних ледяных просторов — повергает в холодное оцепенение путников бессмысленными видениями. Вытягивает мираж синие вершины сопок, строит из них холодные замки и, словно понимая, что путникам даже и мысленно не хочется посетить его замки, разрушает их и тут же строит новые. Холодно и сонно в оцепенелой душе. Рядом с Кленовым шагает Марцев. Сколько раз они уже здесь схватывались не на жизнь, а на смерть! Но сейчас, в эту застылую минуту ледяного безмолвия, Кленову кажется, что даже ненависть в нем окоченела и теперь не сможет он, как прежде, яростно отвечать на беснования Марцева».

И когда спор опять возникает, когда Марцев издевательски предлагает Кленову спеть «Интернационал», тот снова идет в сокрушительное наступление.

«— Да, да! — Спою! — наконец прорвалось у Кленова. И он пошел вздыбленным медведем на Марцева. Вместе с бессвязными яростными словами клубилось на морозе такое же яростное его дыхание».