– Так – точно не смогу, – ответила уклончиво. Я-то в детстве в музыкалку ходила, в хоре пела, на гитаре играла, а вот Лотта вряд ли. Не проверяла, а дядька ничего не сказал.
– Умеешь ли ты шить, вышивать, белье метить?
– Что? Это как? – спросила осторожно, не сообразив, о чем спрашивают. Метить? Метки на белье, когда вышивают инициалы, при сдаче белья прачкам. У каждого дома стиральная машинка, зачем такое уметь? А раньше да, платки метили, белье, рубашки. Да не просто буквы, гербы вышивали целые! Делать нечего было людям!
– Читать-писать умеешь ли? – вздохнула монашка.
– Не знаю, – во-первых, не знаю, какой тут язык, а во-вторых, учили ли Лотту читать, еще вопрос. В школу она точно не ходила, таких воспоминаний не мелькало.
– Рисовать?
– Не пробовала, матушка, – я умею, и неплохо, а вот умела ли Лотта? Вряд ли ее тетка стала бы оплачивать такое непрактичное занятие, как рисование. Да и красок не было в продаже, каждый художник себе краски химичил по собственным рецептам, на яйце, на масле, добавляя растительные или минеральные красители.
Монашка постучала в дверь пошире прочих, с тонкой резьбой. Две ступеньки вверх, коридорчик направо и одинокий табурет в углу.
– Посиди тут, – монашка вошла в следующую комнату.
Я села и вытянула усталые ноги. В животе бурчало, но про еду они как-то забыли, даже умыться не предложили с дороги.
– Зайди! – раздалось минут через десять.
Комната вовсе не была аскетичной. Атласные занавеси, ковер на полу, резная мебель, деревянные панели. Кудрявые подсвечники и напольные часы с маятником. Часы меня обрадовали. Не совсем уж отсталые, значит, средневековье достаточно продвинутое, век четырнадцатый-пятнадцатый. Опять же, ткани явно не в ручную ткали, явно фабричная выделка. Первые мануфактуры в Италии тогда и возникли.
Зажженный камин меня обрадовал, я сразу протянула озябшие руки к огню и улыбнулась лежащей на дровах саламандре. Ящерка зевнула, свернулась клубочком и отвернулась от меня.
– Подойти сюда, дитя, – позвал ласковый голос.
Я подошла. Неловко поклонилась. Ну, не умею я кланяться! Не учили. Может, надо было реверанс исполнить?
– Какой коровник, о чем вы, Нисимина? – Укоризненно сказала матушка- настоятельница. – Какая из нее скотница? Ее ветром шатает.
Аббатиса восседала за столом в шуршащей лиловой рясе, у нее было очень молодое лицо, совсем без морщин, очень белое, с бледными золотистыми веснушками.
«А настоятельница у нас тоже рыжая», – весело подумала я.
На столе лежал кошелек моего дяди. Наверное, вклад за меня, сообразила я. Кого попало в монастыри не брали. Это ведь не богадельня, а коммерческое предприятие, большое хозяйство, оно доходным должно быть. Монахиня должна принести монастырю деньги, земли, имущество. Меньше принесет, больше будет трудиться. В коровнике, свинарнике, птичнике, на огороде. Работы всем хватит.
– Тогда птичник! – развела руками монашка. – В прачечной она не справится, сил не хватит, на кухне работниц хватает, она ведь совершенно ничего делать не умеет! Посмотрите на ее руки.
Матушки обменялись выразительными взглядами, которые я перевела так: что не смогу осилить – помогут, научат, а не захочу – заставят.
Настоятельница вздохнула и открыла книгу, лежащую на столе.
– Прочти, дитя, – тонкий белый палец с розовым ноготком указал на строчку.
– Научись исполнять божью волю всегда, может быть, мы и будем гонимы, но с сумой на плечах, со слезами в глазах, мы родными не будем любимы, – прочитала без запинки. Удивилась сама себе, но видимо, Лотте был знаком и язык, и шрифт, читала она без труда.
Матушки снова переглянулись.
– А это? – с искрой интереса в глазах матушка-аббатиса открыла другую книгу.
– Если ты заболел, занемог тяжело и не можешь с постели подняться…
Матушка Нисимина открыла рот от удивления. Аббатиса мелодично засмеялась серебряным колокольчиком.
– Лотта читает по-дешански и переводит с листа! Такое сокровище и в коровник? Какие языки ты еще знаешь, дитя?
– Не знаю, матушка, – прошептала я. Мне вовсе не показалось, что это был другой язык. Просто буквы дрогнули на миг и стали понятными.